Неспящий в Алтуфьево

Концертный тур свалился на их головы неожиданно, как давно прогнозируемый метеорологами дождь. Вроде и знаешь, что он будет, и ждешь, и молишься о нем во время затяжной засухи, а когда вдруг ощущаешь на лице первые капли, не веришь в то, что он, наконец, полил. Вопреки сравнениям, апрель был ясным и теплым. И в этом тоже была порядочная доля сюрреализма. Зелень готова была вот-вот распуститься, словно уже начало мая. Апрель кружил голову и обострял шизу. Дима опасался, что в туре ночные страхи накроют его с удвоенной силой, но опасения его не оправдались. Странно, но тени в поездках совершенно не донимали его, даже если он ночевал один. Там, лежа в уютной темноте гостиничного номера, он знал, что за стеной его друзья, и одного их присутствия достаточно для того, чтобы не позволить теням и близко подползти к его кровати. В период гастролей он даже умудрялся высыпаться, несмотря на перелеты и переезды, ранние подъемы и прерывистый сон. Под мерное покачивание микроавтобуса, однообразный пейзаж за окном, мельтешение уличных огней он задремывал куда быстрее, чем дома, лежа на удобном матрасе в хрустящем от свежести постельном белье. Здесь, в машине, капюшона, надвинутого на голову, оказывалось достаточно для того, чтобы расслабиться и провалиться в сон, пусть временами достаточно поверхностный, но все-таки расслабляющий. А еще он постоянно ощущал присутствие Сережи. В замкнутом пространстве микроавтобуса, совместный процесс поглощения воздуха казался чем-то интимным. Да и Сережа… Хоть он и сидел впереди, Дима постоянно ощущал на себе его внимание. Когда они улеглись на сиденья, Матвиенко уговорил Шаста пересесть вперед, а сам перебрался поближе к галерке, устроившись по соседству с Димой. В полумраке микроавтобуса, освещаемого только приборной панелью и редкими уличными огнями, Дима почти не видел лежащее перед ним тело. Только ногу в аляпистом носке, пестрота которого пробивалась даже сквозь сумрак. Но он чувствовал, что Сережа не спит. Слишком уж тихо он лежал на своем месте. И Диме ужасно захотелось протянуть руку вперед и нащупать его ладонь. Но он только глубже кутался в капюшон и поправлял наушники, в которых тихо играла музыка. Он часто просыпался, особенно во время остановок. Машина затихала, переставая вводить сознание в транс, и пассажиры принимались сонно ворочаться на своих местах. В такие моменты хотелось выйти покурить. Дима боялся взбодриться от свежего воздуха и смиренно терпел, но ближе к утру, часа в четыре, он все же вылез, чтобы выполнить естественные потребности организма. Он осторожно перебрался через Сережу, бросив на него короткий взгляд. Тот лежал на боку, носом к спинке сидения, слегка выпятив губы, лохматый и взъерошенный. Милый, как никогда. Дима осторожно перешагнул через него и вышел наружу. Вдыхая свежий лесной воздух пополам с никотином, он смотрел на шоссе и думал о том, сколько сюра и волшебства в этих ночных переездах. Обычно он ворчал на пару с Шастом о бытовых неудобствах, о том, что они уже слишком старые для циркового образа жизни, но в глубине души безумно все это любил. И Шаст, стоявший рядом с ним, словно огромный сутулый столб, окутанный дымом, тоже любил. — Твой Борисыч меня с места удобного согнал, — пробухтел он. — Че это он мой? — Твой-твой. Он же к тебе поближе перебрался. — Антош, не говори ерунду, — буркнул Дима, выкидывая бычок и забираясь обратно в нагретую машину. Пробираясь через сидения, он зацепился ногой за чью-то сумку, брошенную прямо в проходе, и чуть не полетел носом в проход, но был пойман буквально в метре от пола. Сережа, сидящий на своем месте, еще более взъерошенный, чем до этого, крепко обхватил его за плечи, сонно заглядывая в лицо своими большими флегматичными глазами. — Ты чего падаешь? — хрипло спросил он. — Летать так и не научился. Он кое-как вскарабкался на свою импровизированную кровать и улегся, краем глаза следя за Матвиенко. Тот ложиться не торопился. Сидел без движения и смотрел прямо перед собой. Впрочем, Дима видел только его спину, поэтому о направлении взгляда мог лишь догадываться. Потом Сережа взбил подушку и улегся, но на другую сторону, так, что теперь в проеме между сидениями отчетливо виднелась его рука с задравшимся до середины локтя рукавом толстовки. Дима сперва отвернулся, чтобы не видеть ее, но не выдержал, повернулся обратно и даже немного придвинулся. Теперь их руки находились на одной линии. Смуглая, гладкая кисть с маленькими пальцами притягивала взгляд до такой степени, что невозможно было оторваться. Дима так и уснул, глядя на эту руку. Ему приснилось, что он набрался наглости и бережно сжал ее своей ладонью. А может, это был не сон, потому что он помнил ответные касания чужих пальцев. *** Наутро он чувствовал себя совершенно разбитым. Нос заложен, в горле першит. «Все-таки кондиционер», — решил он. Водитель любил включать его, особенно по ночам, чтобы хоть как-то справиться с количеством углекислого газа, выдыхаемого спящими пассажирами. Настроение было под стать самочувствию: хотелось кофе, хотелось посылать всех куда подальше и не хотелось на улицу. Никуда не хотелось, если честно. Потому и время до концерта тянулось долго и нудно, в какой-то мути бессмысленных действий. Разбитое состояние влияло на концентрацию. Дима стоял перед зеркалом в гримерке с совершенно унылым видом, любуясь седыми волосами, которых с каждым днем становилось все больше, и совершенно не заметил подошедшего сзади Сережу. Тот остановился в двух шагах за его спиной и сложил руки на груди. — Да красивый ты, красивый. Дима дернулся от неожиданности и мрачно уставился на Матвиенко, отражающегося в зеркале. — Если будешь так подкрадываться, я очень быстро окончательно стану белым. — Тебя это не портит, — сказал Сережа без тени шутки. — Хотел бы я относиться к этому так же легко, как и ты, Сереж. — А с чего ты взял, что я отношусь к этому легко? Просто не извожу себя пустыми переживаниями. — Пустыми… — Да, пустыми. Ты прекрасно выглядишь. Ты красивый, Дим. Сережа шагнул к нему, оказываясь на расстоянии вытянутой ладони, и Дима взволнованно выдохнул. — Даже с лысиной и вечными синяками от недосыпа? — уточнил он, оттягивая нижнее веко и пытаясь таким образом замаскировать свое волнение. — Даже с ними, — подтвердил Сережа. Его руки дернулись, обхватывая Димины плечи. В этот момент в гримерку зашел Антон с четырьмя чашками кофе, слишком сосредоточенный на том, чтобы удержать равновесие и ничего вокруг не замечающий, но этого было достаточно, чтобы Сережа отступил назад, а Дима тихо выдохнул, опираясь руками о трельяж. — Знаю-знаю, педики, я вас прервал, но придется потерпеть мое присутствие. *** Весь концерт Диму жгло от волнения. Голова простудно болела, и хоть он накачал себя таблетками и микстурами, состояние было такое, что только доползти до кровати. Но профессионализм делал свое дело, и он играл на сцене, как хорошо отлаженный механизм, ни единым мускулом не выдавая, что внутри этот механизм совершенно расстроен. Все два с половиной часа он ощущал на себе взгляд Матвиенко. Все два с половиной часа в этом взгляде читались немые вопросы — их разговор ведь по сути прервали. Только вот можно ли это было назвать разговором… Дима не знал. Как не знал, чего хочет больше: позорно сбежать в номер или продолжить то, на чем они остановились. В гримерке после концерта Сережа всячески тянул время. Он медленно собирал шмотки, бесцельно бродил взад-вперед, сосредоточенно копался в телефоне. Дима бросал в его сторону взволнованные взгляды. Ему было уже даже интересно, что предпримет Матвиенко для того, чтобы они остались наедине. Но предпринять он так ничего и не успел: подали машину, и пришлось быстро собираться для того, чтобы пройти к выходу. По дороге к гостинице напряжение достигло просто невероятных размеров. Дима уже толком ничего не соображал. Все его мысли были сосредоточены на спинке расположенного впереди сидения, из-за которой торчал темный ежик волос с маленьким шрамом на макушке. Он даже не отреагировал на расспросы Антона, пока тот не начал трясти его за плечо. — Тох, я болею, — оправдывался Дима, и ведь даже не соврал. Першение в горле было невыносимым. Пока они устало толпились на ресепшене в ожидании ключей, напряжение стало невыносимым. Еще невыносимее было постоянное желание зацепить Матвиенко хотя бы краем глаза. Но тот, гад такой, словно нарочно встал за его спиной, прожигая взглядом затылок. Хоть сто один набирай. Дима не хотел первым брать ключ, но пришлось. Когда он облокотился о стойку регистрации, ставя подпись под своими данными, справа от него возник Сережа. Едва не касаясь локтем его плеча, он быстро схватил ключ и ушел в свой номер. Дима обреченно выдохнул. Его все еще раздирали противоречия, но догонять Серегу не позволяла гордость. Поэтому он надвинул поглубже капюшон и угрюмо пошел восвояси. Едва дверь за его спиной захлопнулась, Дима устало привалился к стене. Он даже свет включать не стал — чувствовал себя больным и опустошенным. До такой степени, что темнота совершенно перестала пугать. Никакого шевеления теней. Только тихий шум улицы за пластиковым окном и его собственное дыхание. Где-то через минуту он заставил себя отлипнуть от стены, скинул с ног кроссовки и шагнул в сторону кровати. Он как раз аздумывал о том, не принять ли душ утром (в конце концов, он болеет — можно разок дать себе слабину) когда за дверью послышался стук. Дима обернулся и увидел в дверном проеме Сережин силуэт. Даже в полумраке комнаты было заметно, какой решимостью светятся его глаза. Димины ноги словно приросли к полу, ни вперед, ни назад. — Сереж, — едва слышно произнес он. Сережа не стал ничего отвечать. Он быстро пересек разделяющее их пространство, остановившись буквально в паре сантиметров. От него веяло теплом и горячим дыханием. Он стоял перед ним, настоящий, неиллюзорный, живой, только протяни руку, и можно потрогать, с блестящими карими глазами и копной растрепанных темных волос, быстро вздымающейся грудной клеткой и почти различимым в тишине номера стуком сердца. — Одно твое слово, и я уйду, — низким голосом сказал Сережа. И Дима сдался. Схватил его за отворот рубашки и притянул к себе. Обхватил ладонью затылок, запуская пальцы в волосы, оттянул воротник и впился отчаянным поцелуем в изгиб шеи. Прежде чем окончательно лишиться рассудка, он почувствовал, как Сережа тесно прижимает его к себе, скользя губами по плечу. Эти касания расплавляли ткань толстовки, били в голову крепленым вином и взрывались победными фейерверками перед крепко зажмуренными глазами. Победными для Сережи, потому что для Димы это была окончательная капитуляция.