Неспящий в Алтуфьево

Сережина шея была гладкой и горячей. Она одуряюще пахла парфюмом, сквозь который все настойчивее пробивался его природный запах, с одной стороны, невесомо-легкий, с другой, маняще-тяжелый. Пальцы правой руки тонули в мягких, коротких волосах, левая сгребла в кулак ворот рубашки. Хотелось притянуть его к себе еще ближе, но он опередил: скользнул губами по шее, коснулся уха, а потом, настойчиво обхватил Димино лицо ладонями и развернул к себе. Горячее дыхание обожгло губы буквально в миллиметре от них, и Дима опомнился. Оттолкнул его, сбивчиво дыша, в ужасе от того, насколько был готов потерять над собой контроль. — Серег, я не могу, — вырвалось из груди. Сережа так и застыл с поднятыми вверх руками, которые как-будто продолжали гладить фантомные щеки. — Почему? — спросил он низким голосом. — Потому что… Ты же знаешь. Дима опустил взгляд, не в состоянии больше видеть на лице Матвиенко детскую растерянность. — Ты же сам сказал: «одно твое слово, и я уйду», — напомнил Дима, стараясь оправдаться. — Дим, Дим, — Сережа нежно обхватил его за руку, пытаясь притянуть обратно к себе. — Но я же вижу, что ты хочешь. Ты мучаешься от желания. — Я не хочу изменять… Так. Это гнусно. — Как «так»? Я не понимаю. Дима резко выдернул руку из захвата. — Ты меня постоянно провоцируешь, — продолжил он гнуть линию защиты. — Ходишь за мной по пятам, пытаешься остаться наедине, пытаешься дотронуться. Да еще массаж этот… — Я тебя провоцирую? — переспросил Сережа, опуская руки. — Тебе напомнить, кто первым начал общение? — Я, я, — признал Дима. — Но я не думал, что оно начнет перерастать во что-то… Ты с самого начала пытался перевести его на контактные рельсы, настаивал на том, чтобы приехать, да даже приезжал, хотя тебя об этом не просили, словно пытался улучить возможность, чтобы я… Чтобы… — Чтобы что? Ну, договаривай. Но Дима не знал, что на это ответить. Он стоял, как школьник, потупившись, в ужасе от того, что все их полуторамесячное общение (столь важное для него) неумолимо катилось к бездне. — «Я, я», — передразнил Сережа. — В том-то и проблема, что ты дальше собственного «Я» ничего не замечаешь. С самого начала я просто хотел поддержать тебя. Хотел физически быть рядом, потому что через трубку — всегда не то. А ты избегал встречи со мной. Почему, Дима? Ответь на этот вопрос хотя бы самому себе. — Да ты не просто хотел поддержать, Сереж, — начал Дима, понимая, как жалко звучит. — Ты бы… Начал распускать руки… — А ты этого разве не хотел? — Я этого не отрицаю! Но и сделать с этим ничего не могу. Потому что это предательство. Мы ведь не сможем остановиться. Даже сейчас… Сережа тяжело вздохнул и снова шагнул к нему навстречу, обхватив плечи горячими ладонями. — Дим, хватит себя грызть. — сказал он. — Мораль придумали люди. Ты никого не бросаешь и никого не предаешь, кроме самого себя. — Вот только про мораль мне рассказывать не надо, — помотал головой Дима, чувствуя, что в этих руках в любой момент готов капитулировать. — Только не ты. — Не пытайся меня обидеть, — зло выдохнул Матвиенко, отпуская его плечи. — Я не пытаюсь! Я просто хочу, чтобы ты меня услышал! — Я тебя слышу. А вот слышишь ли ты самого себя? Ты обвиняешь меня в том, что я хожу за тобой, всячески навязываюсь, пытаюсь склонить к физической близости. При этом не отрицаешь, что сам ее хочешь. Ревнуешь меня к каждой проходящей мимо девице. Пишешь по ночам, умоляя о помощи. Заводишь меня до безумия одним своим блядским присутствием… Я не могу, Дим. Так не могу. Все эти годы я… — Прекрати. — Хотя бы в этом меня не затыкай, ладно? Если ты вычеркнул из памяти все, что между нами было, то это не значит, что вычеркнул я. — А ничего не было, Сереж, — разозлился Дима. — Всего лишь мимолетная интрижка двоих опьяненных славой неопытных дураков в перерывах между потрахушками одного и семейной жизнью второго. Побаловались, разбежались и забыли. — Я не забыл. У меня нет твоей способности легко забывать о прошлом, как-будто его и не было. Да и ты… Ты ведь помнишь, Дим. Помнишь, но прячешься от этих воспоминаний, потому что так проще. Ты не умеешь пропускать боль через себя. Стараешься сразу же от нее избавиться. Нет воспоминаний — нет проблемы. А я с этим живу. — Вот только не надо разыгрывать драму. — Драму разыгрываешь ты. Дим, пожалуйста. Сережа снова шагнул к нему, и Дима остро почувствовал, что это его последняя попытка. Темнота вокруг вибрировала, пульсировала и обволакивала. Мучительно хотелось сдаться ей, а точнее, Сереже. Позволить себя обнять. Раствориться в этих объятиях. Податься навстречу ласковым губам и позволить им делать с собой все, что заблагорассудится. — Сереж, прошу тебя, отпусти, — взмолился Дима, выпутываясь из цепких рук. — Я не могу, не хочу ее обманывать. — Тише… — Прекрати! Сережа снова замер. Его руки повисли плетьми. Помутневший от желания взгляд был хорошо различим даже в темноте комнаты. — Меня учили всегда оставаться мужиком, — хрипло проговорил Дима. — Не предавать семью, уважать близких, уважать женщину, с которой я живу. Когда ты рядом, я словно… Лишаюсь совести. А ты… Ты как демон, противиться очарованию которого невыносимо сложно. Рядом с тобой я забываю об ответственности. Обо всем на свете забываю, кроме похоти и блядского желания с тобой переспать. Как только последние слова слетели с его губ, он тут же пожалел о них. Но Сережа вдруг тихо рассмеялся и сделал то, что окончательно разрушило таинство их общения. Он шагнул к стене и нажал на выключатель. Комнату вспороло пронзительным электрическим светом. Дима невольно зажмурился, а когда открыл глаза, увидел перед собой Сережу, уставшего, замученного и словно еще больше постаревшего. — Спасибо за откровенность, — сказал он, отступая на шаг назад. — Демону это льстит, пусть даже ему не удалось до конца соблазнить тебя. Знаешь, в чем проблема? В том, что цвет совести для тебя важнее людей. Да-да, Дима. Ты так зациклен на том, чтобы оставаться кристально честным перед своей семьей, что уже забыл, зачем это нужно. А им нужно не это. Им нужна твоя любовь. Только никакой любви у тебя внутри не осталось. Все сожрал страх оказаться плохим: плохим мужем, плохим отцом, плохим человеком. Сказать, почему тебя преследуют кошмары? Потому что ты внутри весь трясешься от страха, что кто-нибудь узнает о твоих тайных желаниях. Узнает и осудит. Из свободного, остроумного, легкого на подъем человека ты превратился в раба. А хочешь, я расскажу, что будет дальше, если ты продолжишь в том же духе? У тебя окончательно поедет крыша, и закончится это в лучшем случае таблетками, а в худшем… — Это жестоко, — перебил его Дима, сжимая кулаки. Сережины слова резанули по-живому, и его начинало слегка потряхивать. — Зато правда. Ты эгоист, Дим. И я сейчас говорю не о твоем отношении ко мне. И даже не о твоем отношении к себе. Ты эгоист по отношению к своей жене и детям, потому что зациклился на своих проблемах. Они стали для тебя настолько важнее близких, искренне любящих тебя людей, что как бы они для тебя ни старались, ты не оценишь. Ты продолжишь страдать и жалеть себя. — Я ценю… — Вот здесь — возможно, — сказал Сережа, вытянув руку и дотронувшись пальцем до Диминого лба, — но вот здесь — нет, — он коснулся ладонью его груди. От услышанного по телу прошла волна дрожи. Грудную клетку сдавило от нехватки воздуха, и Дима по-детски спрятал лицо в ладони, пытаясь унять дрожь и открывая рот, как рыба, в попытке сделать вдох. — Дим. Сережа шагнул к нему и крепко прижал к себе. — Ну, дыши. Дыши давай, ты чего… Дима беспомощно уткнулся носом в чужое плечо. Мысли в голове путались, но паника постепенно отпускала его. Непривычно было вот так обниматься, при ярком электрическом свете, но он готов был с этим мириться, чувствуя, что все вот-вот закончится. И оказался прав: буквально через несколько мгновений Сережа с тихим вздохом выпустил его из объятий. Он обхватил его лицо, слегка погладив большими пальцами, тоскливо заглянул в глаза, после чего окончательно отпустил вышел за дверь, не говоря больше ни слова. *** Оставшиеся дни гастролей протекали для него скучно и тоскливо. Профессионализм делал свое дело, и на сцене Дима шутил бодро и весело, но в душе его была пустота. В центре солнечного сплетения расползалась маленькая черная дыра, в которую засасывало всю радость и жизненные силы. Еще и простуда донимала, делая переезды гораздо более мучительными, чем обычно. Дима старался держаться рядом с Антоном — Шаст всегда действовал на него успокаивающе — и не думать о случившемся, но присутствие Матвиенко полностью игнорировать не получалось. Сережа в целом держался бодрячком. По нему нельзя было сказать, что он чувствует, и Диму злило это. Ему казалось, что все Сережины действия по отношению к нему были просто издевательством; что это была очередная игра, попытка развлечься в отсутствии женщин. Подобные мысли помогали какое-то время держаться на плаву. Оставался последний город. Накануне вечером они сидели в баре и не то чтобы выпивали — так, цедили пиво. Все-таки не тот возраст, чтобы надираться перед концертом. Сережа куда-то ушел, оставив свой бокал с колой нетронутым, и у Димы от этого мучительно тянуло внутри. Ему не хватало Сережиного присутствия пусть даже в таком, молчаливом, варианте. Разговор не клеился. Антон сидел, весь поникший, Арсений нес от усталости какую-то околесицу, новый администратор пыталась поддерживать разговор, но очевидно не справлялась с этим. Диме хотелось пойти в номер, тем более что Сережа уже ушел и скорее всего крепко спал. Можно, конечно, было дождаться, когда все уйдут, и зацепить Шаста для разговора по душам, но Дима сомневался, что тот в подходящей для этого кондиции. Да и сам он толком не знал, что говорить. Ну не рассказывать же ему про Матвиенко. Хотя, Антон и так явно о чем-то догадывался. Дураком он никогда не был. Дима поднялся из-за стола и направился в уборную. Заведение было довольно пафосным, и даже у туалета имелось что-то наподобие холла с диванчиками и пальмами. Под одной из этих пальм и обнаружился Сережа, который, как оказалось, не пошел ни в какой номер. Он сидел в совершенно непривычной для себя позе, низко обхватив голову руками. При звуке шагов он встрепенулся и поднял глаза, тут же мрачнея при виде Димы. — И че ты тут сидишь? — Успокойся, — ответил Сережа. — Не тебя караулю. Но Дима успокоиться не мог. Он привык к тому, что Матвиенко в любой ситуации держал лицо, и вид потерянного, морально разбитого Сережи глубоко запал ему в душу. В голове постоянно звучали Сережины же слова о том, что он зациклен на себе и ничего не видит дальше собственного носа. Поэтому в последний день тура Дима просто не сводил с него глаз, невольно стараясь быть как можно ближе, и это не укрылось ни от кого от присутствующих. В совместных сценах он буквально лез на рожон, продолжая упорствовать даже тогда, когда видел в глазах напротив откровенный скепсис. После концерта он ждал Сережу, сам не зная, зачем — ведь они все выяснили. Наблюдал за тем, как тот непривычно нервно собирается, не справляясь с молниями. Машина уже ждала внизу, и надо было идти, но Сережа вдруг подошел к нему, кивнул в сторону выхода и тихо сказал: «пошли». Они пробрались темными коридорами до каких-то дальних туалетов, которыми не пользовался никто, кроме местного персонала, и Сережа довольно грубо втолкнул его в одну из кабинок. Закрыл ее изнутри и навалился сзади, обхватив одной рукой поперек горла, а второй за бедро в районе паха. — Ты что делаешь? — испуганно спросил Дима, пытаясь вывернуться из захвата. — Успокойся, — выдохнул Сережа ему прямо в ухо. — Раз для тебя так важен факт физической верности, я не коснусь тебя там, где нельзя. И, не теряя времени на дальнейшие разговоры, он обхватил Димину руку своей ладонью и настойчиво подвел к его паху, надавил на нее так, чтобы Дима обхватил себя своей же ладонью. От этого действия у Димы чуть искры из глаз не посыпались. — Сереж, — жалобно булькнул он, не в силах нормально выговорить имя. — Молчи. Горячее дыхание на шее, собственная рука на паху и вкрадчивый голос распаляли со страшной силой. Все его желания, так тщательно сдерживаемые, вырвались наружу, и когда Сережина рука поверх его кисти снова чувствительно надавила на пах, он издал тихий, беспомощный стон. Это послужило катализатором. Сережа, выпустив Димину руку, ловким движением пальцев вытолкнул пуговицу из брючной петли и расстегнул молнию на его джинсах, а потом вновь обхватил его кисть своей горячей ладонью и направил под резинку нижнего белья. — Это просто дрочка, — успокаивающе прошептал Сережа. Но Диму его шепот не успокоил. Было слишком жарко, слишком волнующе, слишком запретно. Сережина рука прожигала насквозь. Ее ощущение на собственной коже, пусть и не там, где нельзя, волновало кровь ничуть не меньше. Когда они касались друг друга пальцами или просто держались за руки, город обесточивало, взрывались линии высоковольтных передач, а на головы мирных жителей обрушивался грозовой фронт невиданной силы. Сережа руководил его движениями с мастерством кукловода. Его левая рука продолжала прижимать Диму к себе, чуть опустившись до уровня груди. Пальцы правой лежали на его собственных, помогая им двигаться, направляя, задавая нажим и темп. Он даже не заметил, как и когда белье вместе с брюками соскользнули с его бедер, освободив непозволительно много пространства для действий. Сережа не просто вел его руку. Он надавливал на чувствительные зоны; он ласкал Димино тело его же рукой так, как Дима сам никогда бы не сумел; он, ни единого раза не прикоснувшись к нему, обхватывал его всего, обжигая жаром собственного тела. И Дима плавился в этом огне, все сильнее теряя контроль, все быстрее двигаясь в собственной ладони. Ноги не держали. Он облокотился на Сережу, чувствуя, как тот крепко удерживает его, страхуя от падения. Он задрал голову, подставляя шею под раскаленное дыхание, и слегка повернул лицо, стараясь поймать чужой взгляд. Сережины веки были полуопущены, губы приоткрыты. Его дыхание совершенно сбилось, на смуглых щеках проступил отчетливый румянец, и Дима, окончательно забывшись, потянулся к нему губами. Сережа слегка наклонил лицо и застыл в сантиметре от чужих губ. Это все, что они могли себе позволить, потому что Сережа, в отличие от Димы, продолжал себя контролировать. А вот Дима — нет. Он забился в собственной ладони, чувствуя приближающуюся разрядку, и когда Сережа горячо выдохнул в его распахнутые губы, болезненно кончил в собственную ладонь, не сдержав громкого низкого стона. Сережа вздрогнул от этого звука и хрипло простонал в ответ. И это, пожалуй, было самым интимным во всем произошедшем с ними безумие. Какое-то время они стояли так, приходя в себя. Сережа все еще удерживал его, крепко прижимая к своей груди, и Диме хотелось остаться в таком положении на веки вечные. Но хватка ослабла, и он почувствовал спиной прохладу, когда Сережа медленно отстранился. Дима успел натянуть брюки, прежде чем услышал, как он выходит из кабинки. — Больше это никогда не повторится, — сказал он на прощание, хлопнув за собой дверью. Этот тихий звук показался Диме оглушительным.