Неспящий в Алтуфьево

В ту ночь Кати с Савиной дома не было. Они уехали на пару дней в другой город на соревнования (первое для его дочери столь значимое мероприятие). Тео уже накануне отъезда чувствовал себя не очень, поэтому решено было оставить его дома вместе с Димой. Решение в целом было правильное, но Дима почему-то воспринял его как акт мести со стороны Кати за свое вечное отсутствие. Что можно было сделать? Наверно, ничего. Отменять соревнования Савины, которые она так долго ждала, было бы преступлением перед дочерью, тем более что она и так расстроилась из-за вынужденного отсутствия отца на ее выступлении. Пригласить Катиных родителей посидеть с внуком, сорвав им все планы, слишком эгоистично. Оставлять больного малыша с няней на несколько дней — жестоко и безответственно. Умом Дима все это прекрасно понимал, но вот сердцем чувствовал обиду. Холодные интонации в голосе жены, адресованные ему накануне отъезда, энтузиазма не прибавляли. «Ты же отец, хоть раз в жизни прояви самостоятельность». Вроде и сказано было не со зла, а скорее от усталости и нервов, накопившихся за время сборов, но по Диме эти слова словно ножом резанули. Потому что снова были горькой правдой. Едва за женой и дочерью захлопнулась дверь, он почувствовал себя одиноким и брошенным, как никогда прежде. Все эти дни он держался, стараясь не думать о том, что произошло во время концертного тура, а тут еще и память, словно обозленная стерва, решила подкинуть воспоминания, одно болезненнее другого. Сейчас бы написать Сереже, но в голове все еще слишком отчетливо звучали его прощальные слова о том, что больше это никогда не повторится. И вложенный в них смысл был не только о моменте их близости, а о чем-то куда более интимном: ночном общении. И все же Дима бодрился. Он включил мультики и заказал еды, а сам уселся играть в приставку, пока Тео, весь в соплях, валялся перед экраном. Но ближе к вечеру у сына стала подниматься температура, поначалу не очень высокая, но чем ближе к ночи, тем она становилась выше. Тео начал кукситься, раскраснелся, заплакал. С болезнями детей у Димы был разговор короткий. Первым делом он вызвал скорую, вторым дал сыну жаропонижающее и третьим принялся ждать, пытаясь хоть немного успокоить малыша. Но скорая, как назло, не ехала. Дима позвонил еще раз, спросил, выехала ли машина, и уточнил, что речь идет о маленьком ребенке. После этого его перевели на педиатра, которая принялась долго и нудно расспрашивать, что случилось, пытаясь свести помощь к консультации, ссылаясь на загруженность выездных бригад и неспокойную эпидемиологическую обстановку. Дима наорал на педиатра и сбросил вызов. Взвинченный, как никогда раньше, он пошел одеваться. Сменил шорты на джинсы, закинул в рюкзак кое-какие вещи Тео и подошел к нему, чтобы взять на руки и отнести в машину. До больницы, в конце концов, можно добраться самостоятельно. Но Тео, немного успокоившийся под действием Нурофена, хоть и все еще пугающе горячий, снова разрыдался. Дима подхватил его на руки в попытках успокоить, но мальчик испуганно раскричался, глядя куда-то в пустоту невидящим взглядом, и явно бредил. В принципе, можно было перетерпеть и это, но Дима вдруг прикинул, сколько они будут ехать до ближайшей больницы, и подумал, что лучше дождаться скорой, ведь машину никто не отменял. К тому же, он и сам чувствовал, как подкашиваются ноги. Ломоту в теле сложно было с чем-то перепутать — он редко температурил. С плачущим Тео на руках он дошел до входной двери и открыл ее, заодно оставил открытой дверь в блок и взял пульт от домофона. Прихватил с кухни бутылку воды и устроился вместе с ребенком в гостиной на диване. Искать таблетки не было ни возможности, ни сил. Он прижал к себе Тео и накрыл их обоих пледом. Малыш начал успокаиваться, вздрагивая во сне, постанывая и хватаясь за ушки. Дима вздохнул и ласково погладил его по спине, чувствуя, как голова наливается свинцовой тяжестью. Кажется, на часах было уже далеко за полночь. От бессонницы и беспокойства он ошалел и измучился. Веки начали тяжелеть и смыкаться. Тело постепенно наливаясь жаром. Скорее всего, температура была не такой уж высокой, но он не врал, когда говорил, что тяжело переносит даже банальные тридцать семь и два. К его состоянию добавлялся гул в ушах и посторонние звуки, которых явно не могло быть в квартире. Тени ожили и неторопливо ползли к дивану, принимая очертания тонких, колышущихся фигур. Он притянул к себе телефон и разблокировал его, пролистывая контакты. Имя «Сережа» действовало успокаивающе… Они стоят на берегу озера. День невероятно жаркий и знойный. Солнце нещадно палит, да еще и гидрокостюм, в котором тесно, влажно и нечем дышать, давит невероятно. И зачем он только согласился на это идиотское катание? Ведь он даже не умеет плавать! А всему виной Матвиенко, который каким-то образом уговорил их покататься на вейксерфе. Сережа стоит чуть поодаль и самодовольно улыбается, красивый, как никогда. А Дима смотрит на него и сгорает от ужаса опозориться перед пацанами, облажаться перед Сережей да и просто утонуть. И вот он уже плывет. Держится кое-как на воде, вцепившись в фал. Сережа сидит за штурвалом катера, периодически поглядывая назад, как там Дима, и видя, что тот справляется, прибавляет скорость. Дима тут же падает в воду, но рук не расцепляет, и его какое-то время тащит вслед за катером по мутной, грязной воде. Эта вода везде. Она затекает в рот, за шиворот гидрокостюма, заливает противной мутью глаза так, что он ничего вокруг не видит. Его руки немеют и разжимаются, и он уходит с головой под воду. Пытается беспомощно барахтаться в ней, вспоминая уроки плавания, в тщетных попытках грести хотя бы по собачьи. Выныривает, отплевываясь и кричит, что есть силы. Зовет Сережу, но голос почему-то охрипший, булькающий, и Сережа его конечно же не слышит. Он уже далеко уплыл на своем катере. Димина голова снова уходит под воду. Волны смыкаются над ней. Тело не слушается, и он чувствует, как идет ко дну, погружаясь в ледяную пучину. Вдруг чьи-то сильные руки подхватывают его подмышки, и вот он уже на берегу, отплевывается от воды, делает болезненный вдох. Кажется, его тошнит. Муть перед глазами расступается, и он видит, пока еще не очень отчетливо, склонившееся над ним лицо. На фоне яркого, залитого солнечным светом неба это лицо кажется темным, но он все же различает большие грустные глаза, красиво очерченный нос, болезненно искривленные губы. С Сережиных волос капает вода, и Дима невольно открывает рот, чтобы поймать губами эти капли, и, кажется, даже тихо стонет от желания. Ему вдруг хочется только одного: дотянуться до застежки и сдернуть с Сережи этот проклятый костюм, под которым наверняка окажется влажная от пота кожа. Он бы скользнул по этой коже ладонями. Он бы дотянулся до нее губами, слизывая каждую капельку пота. Он бы целовал и облизывал всего Сережу, с ног до головы. Ведь под этим костюмом он наверняка совершенно голый. Диме хочется думать, что там нет никакого белья. Он бы коснулся его там. Стащил с себя гидрокостюм. Нет, пусть лучше костюм снимет с него Сережа: сильно, уверенно — так, как умеет только он. Пусть сдернет до самого пояса, а лучше до коленей, чтобы вжаться пахом в пах, переплестись ногами и руками и двигаться вместе в одном ритме до тех пор, пока не наступит мучительная и такая желанная разрядка. Он протягивает руку, дотрагиваясь до склонившегося над ним лица, и нежно касается пальцами колючей щеки. — Сереж, — бормочет он и тут же закашливается. — Ты мне так нужен… Я так сильно хочу тебя… Так сильно, Сереж. Так… — Знаю, Дим. Спи. Тебе нужно отдыхать. Дима проснулся резко и неожиданно. Сел на диване, будто его подбросила какая-то неведомая сила. Рядом по-прежнему крепко спал Тео с широко распахнутым из-за заложенного носа ртом. Дима бережно пододвинул ребенка поближе к спинке дивана, укрыл его пледом и пощупал лоб. Тот был обильно покрыт испариной — видимо, во сне температура начала снижаться. Самого Диму потряхивало от озноба. Он встал и осмотрелся вокруг, не узнавая собственную квартиру. Повсюду горел свет, тихонько бормотал телевизор, по которому в тысячный раз показывали одни и те же пестрые, аляповатые мультики. Он подошел к полке с лекарствами, взял аптечку и вытряхнул на стол ее содержимое. Куча дорогих препаратов, и ничего действенного. Наконец, под грудой шуршащих блистеров показался блестящий зеленый уголок шипучего Аспирина. Дима закинул его в стакан с водой и уставился на бурление пузырьков. Сон был такой реалистичный, что никак не получалось отделаться от мысли, будто он и впрямь видел Сережу, гладил его по щеке и делился с ним откровениями. Дима разблокировал телефон, открыл последние вызовы и похолодел: он действительно звонил Матвиенко. Звонок был совершен в половине первого ночи, а сейчас на часах было четыре утра. Вот только содержание разговора он, хоть убей, не помнил. Да и состоялся ли этот разговор… Возможно, Сережа был за рулем и не мог ответить. Или мог, но не захотел снимать трубку. Или мог и хотел, но решил не перезванивать. И это в лучшем случае. А в худшем… Что он ему наговорил? Пожаловался на болезнь сына? Попросил приехать? Признался в любви? Дима не знал, какой из этих вариантов хуже. Последний он сразу отмел, потому что даже в состоянии температурного бреда не сказал бы таких слов. Да и не испытывал он ничего подобного к Матвиенко. Ни за что и никогда. Под ребрами резко заныло. Он схватил стакан с затихшими пузырьками и залпом его выпил. В горле тут же запершило от холода. Очень хотелось перезвонить Сереже и уточнить содержание разговора, объяснить, что он был не в себе, и извиниться за напрасное беспокойство, но Дима не решался. Во-первых, еще слишком рано (или поздно — в случае с Матвиенко не угадаешь), во-вторых, стремно. И все-таки… Дима прошел в коридор и проверил дверь — та по-прежнему была открыта, но приезд скорой он бы точно не проспал. Да и домофон бы услышал в любом случае, ведь врач со скорой вряд ли умел ходить сквозь стены. А вот Сережа чисто теоретически мог войти в подъезд вместе с каким-нибудь загулявшим полуночником и подняться на нужный этаж. Ему бы хватило бы наглости войти в открытую дверь. Но Дима прекрасно понимал, что никакого Сережи здесь не было. Как бы сильно Дима не хотел этого. А он хотел. Хотел, чтобы Сережа приехал. Что бы он ни говорил, как бы он себе ни врал, он ждал его. Ждал и надеялся, что он… Вернется. Дима тяжело сполз на пол, спрятав лицо в ладони. За прошедшие пару месяцев он превратился в настоящего слюнтяя, нытика и слабака. Нажил себе кучу новых фобий и заработал зависимость от коллеги по сцене. Ну полный пиздец. Дима понимал, что надо из этого как-то выбираться, но не находил в себе сил. А еще он понимал, что Сережины слова насчет его семьи были до боли справедливыми. Он действительно зациклился на себе, и сейчас самое время расциклиться и подумать о близких, которые, между прочим, нуждаются в нем. Он бросил взгляд на мирно спящего сына: хорошо бы перенести его в детскую, но жалко будить. Поэтому он просто придвинул кресло поближе к дивану, достал планшет и включил игру, чтобы не проспать начало очередной лихорадки. За прошедший остаток ночи у Тео еще раз поднялась температура. Он проснулся и бормотал во сне всякую чепуху, разглядывая собственные пальчики. Диме казалось, что такое состояние куда хуже рыданий. Спать хотелось неимоверно, но нужно было следить за моментом, когда жар снова спадет, чтобы переодеть малыша в сухое. За окном уже окончательно рассвело, когда Дима отложил планшет и дополз до спальни. Плюхнулся на кровать прямо в одежде и уснул крепким сном без сновидений. Проснулся он ближе к обеду. Тео сам прибежал к нему в комнату, бодрый и веселый, но весь в соплях. Кажется, кризис миновал, и можно было облегченно выдохнуть. Дима под бурные протесты промыл ему нос и попшикал горло, а потом поплелся на кухню готовить завтрак. К своему ужасу, он ничего не мог найти: ни кашу, ни тарелки. Ну, хоть чайником электрическим пользоваться не разучился — и на том спасибо. Отыскав в недрах холодильника какую-то детскую пюрешку, он сунул ее в миску с горячей водой и пошел курить на балкон. Давно он не чувствовал себя настолько беспомощным. На улице вовсю чирикали птицы. Небо было ясным и чистым, пахло весной, а верхушки деревьев заметно покрылись зеленью. Внизу, на футбольной площадке, дети во всю играли в футбол, вызывая детское желание к ним присоединиться. Дима достал сигарету и с наслаждением затянулся, с завистью глядя на то, как они орут в попытке отобрать друг у друга мяч. Он достал из кармана телефон и набрал Катин номер. Та, как ни странно, ответила почти мгновенно. — Ну как вы там? — обеспокоенно спросила жена, и Дима сразу же почувствовал, что она волновалась, может быть, даже не спала всю ночь, но из гордости не звонила первой. Раньше за ней такое никогда не водилось. Катя всегда была выше мелких обид, особенно когда дело касалось здоровья детей. Видимо, на этот раз она здорово разозлилась. — Нормально, — сказал Дима. — Ночью температура была, сейчас уже снизилась. — Ясно… Димка, ты там нашел, что поесть? Я тебе борщ в холодильнике оставила, а для Тео — куриный суп. Он в маленькой кастрюльке. А еще… Он слушал Катю, курил и чувствовал, как на душе становится немного легче. Все-таки семейные ссоры — это тяжело, и примирения после них всегда очень теплые. — Савина прошла в финал, — радостно сообщила Катя. — Сегодня соревнования. Она сейчас отдыхает, а потом будет подготовка. Но перед выступлением мы тебе позвоним. Ты только телефон далеко не убирай, хорошо? — Ладно. Потом они с Тео сидели на кухне и ели пригоревшую кашу под надоевшие мультики про Машу и Медведя. — Пап, поставь масынки, — канючил Тео. — Какие ты хочешь? Давай «Автопатруль» тебе поставлю, — предложил Дима, остужая детский чай. — Не-а, не надо. Поставь ралли. — Зачем тебе ралли? Есть же мультики. — В мультиках они с глазами. Не хотю масынки с глазами. — Ну и зря. Я бы в детстве за такие мультики все вкладыши от «Турбо» отдал, — прокряхтел Дима, пролистывая ленту с мультфильмами. В итоге Тео согласился на «Автопатруль», и Дима хотел было воспользоваться переключившимся вниманием сына, чтобы вздремнуть часок, но неожиданно засмотрелся на него. Интерес, который загорался в глазах у этого мальчика при виде тачек, остро напомнил о Сереже. Да и вообще, у этих двоих было подозрительно много общего: расслабленная манера держаться, готовность уснуть в любом месте в любое время, умение что-то делать руками (сын обожал собирать конструктор и лепить из пластилина) ну и, конечно же, любовь к автомобилям. А еще Катя рассказывала, что в садике вокруг него постоянно крутятся девочки. Дима нервно сглотнул. Мысль о неожиданном сходстве его сына с Матвиенко оказалась очень волнующей. Конечно, это было невозможно с точки зрения науки, но кто знает, на какие чудеса способен организм, когда человек испытывает сильные чувства. А ведь именно тогда он был… Влюблен в Сережу. Пора было уже признаться в этом хотя бы самому себе. В этот момент на столе неожиданно пиликнул телефон. Памятуя о том, что должна позвонить дочка, Дима тут же разблокировал экран. И увидел сообщение от Матвиенко. «Поз, ты звонил? Не мог вчера ответить». Пульс моментально подскочил до ста ударов в минуту. Дима поднялся на ноги и машинально прошел на балкон, на ходу доставая сигарету из пачки. «Да, извини, случайно набрал», — быстро написал он и взволнованно уставился в экран. Сережа долго ничего не отвечал. Сначала висел в сети, а потом вышел из нее, оставив сообщение так и не отвеченным. А что было отвечать? Ладно? Понял? Ясно? Или какие там идиотские слова пишут в случае, когда не знают, что сказать, но до ужаса боятся показаться невежливыми? Дима выпустил в голубое небо белую струю дыма. Глядя на то, как она рассеивается в пустоте, он почувствовал, что ощущает точно такую же пустоту внутри себя. Ведь ясно же, что у них не будет, как раньше. И Сережа больше не станет проявлять инициативу. Не потому, что он не хочет ее проявлять, а потому что Дима сам запретил ему это делать. В голове вдруг провернулись какие-то шестеренки. «Вообще-то я хотел попросить тебя о помощи», — написал он и решительно нажал на отправку, не давая себе возможности передумать. — «Помнишь, ты говорил, что я уделяю слишком мало внимания семье?» — добавил он. «Ну?» — пришел короткий ответ. «В общем, я обещал подарить жене тачку. Ну то есть, не ей обещал. Просто она давно о ней мечтала…» «И причем здесь я?» — поинтересовался Сережа. «Ты же круто разбираешься в машинах и шаришь в автобизнесе. Наверняка у тебя есть контакты надежных диллеров», — написал Дима. «Да и просто мне будет приятно, если ты поможешь», — добавил он. Сережа долго не отвечал. Прошло наверно минут пятнадцать, когда телефон снова пиликнул, и на экране появилось обнадеживающее: «Ладно, помогу». В тот же самый момент на футбольной площадке радостно заорали подростки: кто-то кому-то забил гол.