Неспящий в Алтуфьево

«Громкий вопрос» Диму никогда особенно не вдохновлял. Дима не любил проигрывать и не терпел выглядеть дураком. В этом шоу он с успехом осуществлял и то, и другое. К тому же он подспудно чувствовал, что самый большой провал ждет его впереди. С одной стороны, он убеждал себя в том, что стал лучше читать по губам, с другой понимал, что частенько балансирует на грани, и, если бы не объяснения Арса, не отвечал бы даже на самые простые вопросы. В тот день он, кажется, наконец-то достиг дна. Обиднее всего, что в гостях была Оля Парфенюк — приятная, красивая девушка, сливать победу которой было попросту обидно. Если бы это был кто угодно другой, да хотя бы тот же Егор Крид, он бы не так расстроился: ну проиграли и проиграли. Но нет, с Кридом они, как ни странно, выиграли, хотя в тот день Дима даже не особенно напрягался. А вот с Олей… Перед ней он чувствовал ответственность, и как перед женщиной, и как перед хорошим человеком. Перед Олей было стыдно ударить в грязь лицом. А он взял и ударил, да еще с таким смаком. Игра для него не задалась с самого начала. Первый вопрос был откровенно дурацким, Арс на редкость плохо объяснял, а Дима не так чтобы вдумывался. Из хаоса предложенных объяснений он выхватил Сережин «суп», потому что это было самое простое. И потому что это был Сережа. А дальше нить потерялась. Он видел, что Арсений настойчиво показывает ему цифру «два», но как-то увязать ее воедино с другими подсказками совершенно не получалось. К третьему вопросу Дима чувствовал себя законченным неудачником. Ему хотелось встать из-за стола и по-детски уйти. От этого импульсивного шага спасало только здравомыслие и самообладание. А еще самоирония, которая часто выручала его в трудные минуты. За ней он прятался, словно за маской клоуна, когда внутреннее разваливался на куски. Сережино равнодушие медленно убивало. Матвиенко в «Громком вопросе» практически постоянно смотрел на Диму, поддерживал взглядом, а иногда и словом, старался объяснить ответ, если это было в его силах. Он знал, насколько для Димы важно не оказаться в дураках. Но в тот день от Сережи веяло таким ледяным безразличием, что сердце сжималось от тоски и холода. Димино расфокусированное внимание невольно сходилось в одной точке, и точкой этой был Сережа. Ну, не совсем точкой, твердил себе Дима. Далеко не точкой. Сережа постарел, потолстел и в целом выглядел не так привлекательно как лет пять тому назад. Казалось бы, что в нем находят женщины? Воронье гнездо на голове, мешки под глазами, аляповатая рубашка сутенерской расцветки, пошлая золотая цепь на шее. Но взгляд к нему так и тянулся. Сережа раздражал и вместе с тем притягивал. А сильнее всего притягивало его равнодушие. — Нам же не обязательно всегда играть вчетвером? — бросил он в сердцах после очередного проигранного вопроса. В глубине души он надеялся, что Сережа его поддержит, вселит уверенность — скажет хоть что-нибудь, что развеет его сомнения. Но Сережа молчал, отстраненно рисуя на красной карточке. Отчаяние накатывало, как цунами. Еще немного, и оно накроет его с головой без возможности вынырнуть. Но Дима держался. Он знал, что расползаться нельзя — не сейчас. Ради него игру не остановят, а даже если и остановят, это повлечет за собой слишком много ненужных вопросов. Он ведь, если честно, не из-за игры так расстроился — его уверенность пошатнулась, и очень сильно, заставляя снова чувствовать себя шестнадцатилетним неудачником, безнадежно влюбленным в красивую девчонку из класса. Эта «девочка» его игнорировала, а виноват был он сам. Потому что снова наделал непоправимых ошибок, исправлять которые было уже поздно. Борясь с нахлынувшим потоком мыслей, Дима кое-как дотянул до финала, в котором они феерично проиграли. Снова из-за него. Ему очень хотелось встать из-за стола, сдернуть с себя микрофон и уйти. Он бросил взгляд на Сережу. Тот вместе со всеми хихикал, а потом долго и крепко сжимал в рукопожатии его руку. И, конечно, ляпнул псевдо-обиженным тоном о том, что снова не успел прочитать свой вопрос. По нему сложно было понять, издевается он или сочувствует. Но когда Дима усилием воли заставил себя сесть на место, сведя все в шутку, он боковым зрением заметил, что Сережа с него буквально глаз не сводит. И это немного успокоило. *** На негнущихся ногах он вошел в гримерку и плюхнулся на диван, пряча лицо в ладонях. Силы разом покинули его. Он чувствовал себя старым, разбитым и ни на что неспособным. Хотелось немедленно поехать в офис и разорвать контракт. Пусть как хотят. Как угодно, только без него. Дверь приоткрылась, и послышались тихие шаги. Диме никого сейчас не хотелось видеть, но шаги замерли прямо напротив него, и ему пришлось невольно поднять лицо на вошедшего. — Грузишься? — спросил Сережа. Он смотрел на него сверху вниз и казался непривычно высоким, и Диме тут же захотелось опустить взгляд. Сережа, поняв, что отвечать ему не собираются, тяжело вздохнул и уселся рядом на приличном расстоянии. — В этой тупой игре я постоянно выгляжу идиотом, — поделился Дима. — Просто день неудачный. — Каждый раз? Дима схватил со стола бумажный стаканчик и в отчаянии смял его. — Я даже хуже тебя. — Спасибо за комплимент, — усмехнулся Сережа. — Я не то хотел сказать… Почувствовав себя еще большим болваном, Дима спрятал лицо в ладонях, уперевшись локтями в колени. — Посмотри на меня, — сказал Сережа, коснувшись его плеча. — Дим. Дима нехотя оторвался от созерцания темноты, и мрачно посмотрел на Матвиенко. — Ты не идиот. И ты не хуже меня. Ты хорош во всем, абсолютно во всем, слышишь? — Не говори ерунду. — Это не ерунда, — покачал головой Сережа, разворачивая его за плечи. — Ты и правда лучший. По крайней мере, для меня. И у тебя совершенно не должно быть поводов для того, чтобы в себе сомневаться. Дима с сомнением заглянул ему в глаза, но никакой насмешки в них не увидел — только теплоту и что-то еще, что он в начале съемок принял за холодность, а теперь вдруг усомнился. И все же ему стало немного легче от Сережиных слов, хотя он и не знал, стоит ли им верить. Ведь рядом с Сережей уже был человек, претендующий на звание «лучший во всем». Дима хотел было что-то ответить и уже открыл для этого рот, но дверь в гримерку распахнулась, и в нее ввалилось сразу несколько человек. Сережа, видя это, приободряюще хлопнул его по плечу и поднялся со своего места. На этом их диалог закончился. После того, как все разошлись по домам, Дима еще долго сидел в машине на парковке. Он отключил телефон, чтобы его не беспокоили, скрестил руки на руле и уронил на них голову. На душе было пусто и неуютно. Депрессия накатывала волнами, напрочь отбивая желание шевелиться. Он не знал, сколько просидел в таком положении — табло с таймером было отключено. Он бы сидел и дальше, если бы не разъедающее чувство долга — пора было возвращаться домой. *** Говорят, неприятности не приходят в одиночку. Как точно сказано. Еще на пороге собственной квартиры Дима остро почувствовал, что за дверью его поджидает скандал. И он не ошибся. — Ты почему трубку не берешь? — накинулась на него Катя, едва он успел разуться. — Я тебе обзвонилась. — Хотел побыть один, — буркнул Дима, смутно чувствуя, что забыл о чем-то важном. — Прекрасно, — всплеснула руками она. — А то, что мы с тобой договаривались, что ты встретишь дизайнера в шесть часов, это, разумеется, пустяки. — Бля-ать, — Дима спрятал лицо в ладони, облокотившись на дверь. — Я забыл… — Я так и поняла. Тебе же все равно, как будет выглядеть наша гостиная — ты в ней практически не бываешь. Диана простояла под дверью сорок минут, Дима, — сорок! Мне пришлось тащиться с другого конца города! Прервать Савинину тренировку! Отменить съемки для журнала, которые я ждала целый месяц! А ты просто забыл… Браво! — Кать, ну прости, правда, день был тяжелый… — Бедненький, — рявкнула жена. — Встал в десять, поиграл на съемках в игру и невероятно устал! То ли дело я — дурака целый день валяла: поднялась в пять утра, приготовила завтрак, отвела одного в сад, другую в школу, прибежала домой, приготовила обед и поехала на тренировку. А потом неслась обратно, пытаясь объехать пробки в наглухо стоящей Москве, впопыхах забирая по дороге Тео, исключительно ради того, чтобы выслушать все, что обо мне думает лучший дизайнер 2022 года! Вот иди и сам улаживай с ней отношения — она больше не хочет с нами сотрудничать. — Ну найдем другого, не такого пафосного, — пытался отбиваться Дима. — Награды — это еще не показатель. — Найдем другого?! — вспыхнула Катя. — Да ты, видимо, живешь в каком-то другом мире, дорогой мой! Давай, ты этим займешься, а я посмотрю, как у тебя это получится! — Ну и найду, — буркнул он, протискиваясь в ванную. Хотелось как можно скорее забиться в комнату и уткнуться в приставку. — Подожди, я еще не закончила, — двинулась следом Катя. — Ты почему, когда уходил, не выключил кондиционер?! — А он разве не должен отключаться автоматически? Ты же сама его выбирала: типа, система «умный дом», модный кондей, сам настраивает температуру с учетом пожелания членов семьи, чуть ли не завтрак в постель приносит… — Не ерничай! Ты прекрасно знаешь, что он не был настроен на автоматическое отключение! А знаешь, почему? Потому что ты его отменил! Тебе же все время жарко! По твоим представлениям, мы должны жить в Арктике среди льдов и пингвинов! — Пингвины живут в Антарктиде, — машинально уточнил Дима и тут же об этом пожалел, потому что Катя схватила первое попавшееся полотенце и от души шлепнула его по заднице. — Ай! Кать, перестань, пожалуйста, у меня руки намылены! — Тео неделю назад лежал с температурой сорок, а я его сегодня привела в «морозильную камеру»! Сам будешь ему потом сопли лечить! Уворачиваясь от полотенца, Дима поспешил ретироваться в комнату. — Совсем ни о чем не думаешь, кроме своих… Дружков! — донеслось ему вслед. — Козел! И после уже более мягким тоном: — Ужин разогреешь себе сам! Я сто раз разогревать не буду! Дима плюхнулся на диван и вытащил из-под подушки джойстик, нажал на кнопку включения, но ничего не произошло. Он попробовал еще раз — снова безрезультатно. Тогда он внимательно осмотрел его и заметил, что через весь корпус проходит глубокая трещина. Он поднялся с дивана и прошел в гостиную. — Что это? — спросил он Катю, показывая ей на джойстик. — Еще вчера он был целым. — А, это Тео уронил. Забыла тебе сказать, — равнодушно пожала плечами Катя. — Уронил?! Зачем ты вообще позволила к нему прикасаться?! — Он же еще маленький! Что мне, запретить ему перемещаться по дому? К тому же, я не виновата, что ты их везде разбрасываешь. Сперва научись следить за вещами, а потом предъявляй претензии. — Да ты хоть знаешь, сколько это стоит?! — вспыхнул Дима. — Не знаю! — рявкнула Катя. — Зато знаю, что у тебя таких еще два. А лучше бы и они сломались. Проведешь хоть один вечер вместе с семьей. Дима хотел сказать ей в ответ все, что думает, но вместо этого зло выдохнул и ушел обратно в комнату, громко хлопнув дверью. Он провалялся на диване до полуночи, изводя себя мучительными размышлениями. Психолог учил его, что надо проживать эмоции, и он честно пытался, но выходило плохо. Он мучился от мыслей и вопросов, от непрекращающегося потока собственной злобы и обиды: на Катю, которая пилила его по пустякам; на друзей, которым было плевать, что ему плохо; на Сережу, который моментально забыл о его существовании, стоило на горизонте появиться длинноногой девице. Каждую такую мысль он старался задушить на корню, ведь поведению близких ему людей всегда находилось оправдание. Катя старалась обустроить быт, пыталась успеть все, опережая стремительное время. Друзьям и своих проблем хватало, а он особо не делился с ними переживаниями — у мужиков ведь так не принято. И как они, спрашивается, должны были узнать о том, что ему плохо? А Сережа… Если вспомнить, сколько раз Дима посылал его куда подальше, станет удивительным, почему он решил оставить его в покое только сейчас. Но стоило ему только объяснить все в своей голове, как острый нож обиды вспарывал стройную концепцию, болезненно задевая внутри что-то живое, и все начиналось по новой. В итоге он забылся мучительным сном прямо так, в одежде, на неразложенном диване. Его засыпало землей. Комья земли падали на лицо, забивались в рот и в нос, не позволяя сделать вдох. Он давился ими, беззвучно открывая рот, ворочая руками в мокрой, холодной глине. И звал Сережу из последних сил. Дима знал, что он за ним не придет — не успеет, не поможет. Потому что Сережа далеко и не знает о том, что Диму хоронят заживо. Но все равно надеялся. До последнего надеялся, и когда уже кислорода в легких совсем не осталось, его угасающему сознанию почудился доносящийся откуда-то сверху стук лопаты, поначалу далекий и глухой, а потом все более громкий и звонкий, по мере того, как она ударялась о комья глины, — такой живой, спасительный звук. Стены могилы вдруг обрушились, и его ослепил дневной свет, на фоне которого возвышался темный силуэт. Дима все еще ворочался в грязи. Намертво в ней застрявший, он не мог пошевелить ни руками, ни головой, и все, что ему удалось, это высунуть наружу несколько пальцев. Но этого оказалось достаточно для того, чтобы эти пальцы обхватила чья-то рука, крепкая и горячая. Эта рука медленно потащила его вверх, и он тянулся за ней, как росток тянется за солнцем, пока не выскользнул наконец из холодного земляного плена. Голый, замерзший, перепачканный грязью, он упал в чужие объятия, и сильные руки крепко обхватили его, прижали к себе, скользя по грязным плечам и спине успокаивающими движениями. Шею согрело теплое дыхание, и такой знакомый голос успокаивающе прошептал ему на ухо: «Ну тихо, тихо. Все хорошо. Ты живой. Живой». Ноги подкосились, не в состоянии удерживать ослабевшее тело, и он еще глубже провалился в спасительные объятия, рухнув на колени вместе с тем, кто обнимал его. А тот прижимал его к себе, гладил, водил губами по испачканной шее, и он, уткнувшись носом в чужое плечо, беспомощно разрыдался. Дима резко распахнул глаза, глотая ртом воздух. В комнате было ужасно душно. Ему казалось, что пока он видел сон, рыдал и наяву, но глаза его были сухими, а вокруг стояла оглушительная тишина. Он огляделся, пытаясь сообразить, где находится, и нащупал под собой кожаную диванную обивку. Прямо перед его взором на стене зловещим черным прямоугольником застыл монитор, и у Димы от страха свело на ногах пальцы: от стены веяло угрозой. Он вцепился в подушку, по-детски прижимая ее к груди, и вжался в спинку дивана, будто это могло его спасти. Сердце бешено колотилось, еще не придя в себя после испытанного во сне страха, но эта угроза была пострашнее. Воздух словно гудел от напряжения. В комнате, слабо освещенной светом уличных фонарей, будто стало еще темнее, и он отчетливо увидел, как от экрана отделились чернильно-черные тени, медленно подползая к дивану. Первым желанием было убежать от них на балкон. Но он не поддался этому желанию, потому что знал: так он никогда их не победит. Поэтому, мучительно преодолевая себя, он застыл на месте и зажмурился. Это была единственная слабость, которую он себе позволил. Футболка под ним мгновенно намокла. Дима старался дышать ровно, но воздуха не хватало до головокружения. Тогда он попытался представить Сережино лицо — то, которое видел сегодня, когда Сережа успокаивал его после позорного проигрыша в «Громком вопросе». Дима чувствовал себя конченным трусом. Ссыклом, как он любил говорить. Но в голове будто против его воле звучали Сережины слова: «Ты и правда лучший. По крайней мере, для меня лучший. И у тебя совершенно не должно быть поводов для того, чтобы в себе сомневаться». Он распахнул глаза, надеясь, что жуткая иллюзия исчезла, но этого не произошло: тени продолжали медленно двигаться и были уже у подножия дивана, потихоньку подбираясь к его ступням. Изо всех сил вцепившись в подушку, Дима снова вспомнил Сережу: его смех; его большие спокойные глаза; как он ведет машину, вечно выпендриваясь и обгоняя кого-то по встречке; как он постоянно мастерит в офисе от скуки всякие нужные и ненужные штуковины; как он танцует или дурачится на сцене, и Диме от этих кривляний всегда ужасно смешно. Как Сережа ест, спит, ворчит, умиляется, разговаривает с его дочерью с напускным безразличием, терпеливо отвечая на каждый ее вопрос; фотографирует Арсения, обзывая его павлином, но при этом старается так, как не старался бы даже для самого себя; говорит своим низким, бархатистым, убаюкивающим голосом что-то обидное, но при этом никогда по-настоящему не обижает. И Дима вдруг отчетливо понял, что ему на самом деле не так уж важно, что происходит между ними. Ему важно, что Сережа существует на этом свете, и он имеет возможность увидеть его ну хотя бы раз в две недели, посидеть бок о бок в офисе, обменяться оскорблениями или наесться вместе какой-нибудь вредной еды. Поржать друг над другом на репетиции и классно провести время на съемках. Он ведь влюблен в Сережу куда сильнее, чем думает. И это такое сильное чувство, что в общем-то плевать на кошмары и тени. А тени, между тем, уже добрались до самой груди, и там, где они обосновались, тело словно парализовало. Миновав грудную клетку, они потянулись своими щупальцами к шее. Дима ощутил, как дышать стало вдвое труднее. Он закрыл глаза, не видя перед собой больше ничего, кроме грустных, больших карих глаз. И как он сразу не понял? Как не разглядел этого? То, что он принял за холодность, было тоской и усталостью. Сережа выглядел так, будто почти не спит. А Дима настолько зациклился на своих проблемах, что перестал замечать чувства окружающих. В груди разрасталось что-то огромное — что-то, что не в состоянии вместить грудная клетка. Это «что-то» мешало дышать и в то же время заставляло жить. Темнота постепенно поглощала его. Он знал, что еще немного, и тени проникнут в его носоглотку, и тогда для него уже больше ничто не будет иметь значения. Но вдруг оглушительную тишину вспорол живой мелодичный звук, будто где-то вдали заиграла «музыка ветра». И тут же из Димы словно вытащили громадную, мешавшую дышать пробку. Он резко вдохнул, чувствуя, как паралич постепенно отпускает его тело. Сердце все еще колотилось, как заведенное, но тени пропали. Их будто выключили. Он их больше не чувствовал. Просидев около минуты в полулежачем состоянии, приводя дыхание в порядок, Дима медленно сел и дотянулся трясущейся рукой до телефона. Зубы все еще отбивали мелкую дробь, но на душе стало гораздо легче. То, что его обезумевшее от нехватки кислорода сознание приняло за «музыку ветра», оказалось обыкновенным сообщением. И сообщение это было от «Ямы». Сережа продолжал о нем заботиться, даже не подозревая об этом. Дима открыл фотку с торчащими вперед Сережиными ногами и подписьмю: «чет я парюсь». Не в силах сдержать истерический смех, он ласково провел большим пальцем по фотографии. На глаза навернулись слезы. Что могло ударить Матвиенко в голову, раз он решил запостить эту глупость посреди ночи? В этом был весь Сережа: теплый, легкий, беспечный. Единственный, кто способен разогнать мрак, ничего для этого не делая — одним только своим присутствием в Диминой жизни. Он отложил телефон, стянул джинсы и завернулся в плед. Его медленно отпускало.