Неспящий в Алтуфьево

Самолет был переполнен пассажирами. Когда-то давно, в начале карьеры, когда они летали на Дальний Восток зимой и еще не пользовались бизнес-классом, то с удивлением замечали, насколько пустыми иногда отправляются рейсы до Хабаровска, Благовещенска, Читы. Эти рейсы были настолько пустыми, что спокойно можно было пройтись по салону в поисках свободного ряда сидений, растянуться на нем, завернувшись в фирменный синий плед, и проспать так до самой посадки. Когда-то они так и делали, особенно Антон и Арсений, которым в силу их роста было невыносимо сидеть восемь часов зажатыми между сидениями. Тогда пустые места просто спасали. Хотя, сказать по правде, что один, что другой почти никогда этим не пользовались. Ведь тогда в обществе друг друга любой дискомфорт казался мелочью. Вот и для Димы когда-то было так же. Он притворно ворчал на «артонов», которые то и дело старались уединиться, возмущался, что приходится терпеть общество Сережи, пока их друзья воркуют между собой, а сам замирал от волнения, чувствуя внутренних бабочек, особенно когда в салоне приглушали освещение и за иллюминатором становилось совсем темно. Тогда можно было притвориться спящим и незаметно положить голову Сереже на плечо, чувствуя свежий запах его куртки, пьянящие нотки духов и теплый аромат кожи. Сережа не возражал. Он терпеливо сидел в неподвижной позе, дожидаясь, пока Дима выспится. Правда после всегда ворчал на него за то, что тот бесцеремонно развалился. Но, видимо, исключительно ради того, чтобы спустя пару минут точно так же бесцеремонно развалиться на его плече. И тут уже наступал Димин черед замирать, чувствуя, как от волнения сводит дыхание. С тех пор многое изменилось. Рейсы стали переполненными, а они летали теперь преимущественно бизнес-классом, где одно сидение и по ширине, и по глубине равнялось трем экономовским, да и сами заметно изменились: постарели, поскучнели и предпочетали комфорт обществу друг друга. Сережа теперь старался усесться на отдельный ряд. За это ему все были благодарны: по сложившейся традиции никто не хотел сидеть рядом с Матвиенко. Вот и на этот раз, когда Сережа удобно расположился по другую сторону от прохода, все облегченно выдохнули. Все, кроме Димы. Обычно он и сам старался усесться подальше от Матвиенко. Ему казалось, что тот вечно всем недоволен, по любому поводу ворчит да и собеседник не очень содержательный в отличие от того же Арсения. Но на этот раз ему хватало одной только мысли, что Сережа сидит слева от него. И наверно это даже хорошо, что их разделял целый метр пустого пространства, потому что иначе он бы не выдержал. Самолет вырулил на взлетную полосу и приступил к разгону. Диму вжало в спинку сидения. Оно дрожало под ним от набираемой скорости, а, может, это его мелко потряхивало от нервного перенапряжения. Скоро они окажутся в воздухе, и ничто больше не будет физически связывать их с Москвой. Воздушное пространство не принадлежит никому. Это только кажется, что они летят над территорией той или иной области, республики или края. На самом деле, это иллюзия. Они находятся в безвременье, как пассажиры рейса Кинговских «Лангольеров». С аэрофобией Дима кое-как справился еще несколько лет назад — летать им приходилось слишком часто — но моменты взлета и посадки все еще переживал довольно остро. Он повернул голову в сторону Сережи. Тот выглядел расслабленным и лениво что-то набирал в телефоне. Возможно, сообщение своей девушке о том, что вылетает. Всего каких-то очень много часов, и они в Благовещенске, а Москва окажется за тысячи километров. Едва самолет оторвался от земли, Дима не без внутреннего трепета понял, что безумно рад наконец-то вырваться из этого города, в котором остались нерешенные проблемы, пугающие тени и длинноногие подружки Матвиенко. Еще каких-то очень много часов это пространство будет принадлежать только им. Он прикрыл глаза, пытаясь справиться с накатившим волнением, и тут же услышал тихий голос Арсения: — Димон, боишься? Взять за руку? — Я в порядке, — он отрицательно покачал головой. Поддержка со стороны Арса его всегда воодушевляла. Но сегодня ее совершенно не хотелось. Страха почти не было. А вот бабочки в животе будто взбесились, соревнуясь друг с другом, кто сильнее защекочет его крылышками. Еще каких-то очень много часов… *** Дальний Восток, как всегда, встречал ясным небом — пронзительно синим, какого в Москве практически не бывает. Воздух здесь тоже был какой-то особенный — с особенным привкусом свободы. Пока они ехали в минивэне от аэропорта до гостиницы, глаза адаптировались к привычно-непривычному пейзажу, вроде бы равнинному, но все равно какому-то не такому, словно они оказались в другой реальности. А еще им всем чертовски хотелось спать. В Москве была глубокая ночь, а в Благовещенске солнце подбиралось к зениту, такое яркое, что можно было бы обходиться без кофе. Но перед концертом нужно было поспать. Поэтому, едва оказавшись в номере, Дима плотно зашторил шторы, быстро принял душ, переоделся и залез под одеяло, рассчитывая вздремнуть хотя бы пару часов. Но расслабиться никак не получалось. Проворочавшись впустую около часа, он встал и вышел из номера. Ноги сами понесли его в сторону соседней двери. Он вежливо постучался и, не дождавшись ответа, заглянул внутрь. Сережа валялся на кровати прямо в одежде и сосредоточенно листал что-то в телефоне. На стук он повернул голову и удивленно приподнял брови, увидев Диму. — Не спишь? — уточнил тот. — Как видишь. Че-то случилось? — Да ничего, — вздохнул Дима. — Уснуть не могу. А хочется. И надо. — Ложись, — сказал Сережа будничным тоном и похлопал рукой по кровати. — Только дверь как следует закрой. Дима послушно захлопнул дверь, как будто в этом не было ничего особенного, и уселся на край кровати, стараясь не шевелиться. Сережа, видя его нерешительность, тяжело вздохнул, обхватил рукой поперек груди и настойчиво уложил рядом с собой. Оставалось только повернуться к Матвиенко спиной, позволить обнять себя поперек груди и прижаться задницей к паху. Но они этого делать не стали. Дима неподвижно лежал на спине, стараясь держать глаза закрытыми, а Сережа продолжал листать что-то в телефоне. Уже на грани сна Дима почувствовал, как Сережины пальцы легко коснулись тыльной стороны его руки. С этими мыслями он окончательно провалился в сон. *** — Дим! Дима! Просыпайся, концерт через сорок минут. — М-м… Дима недовольно повернулся на бок и впечатался в теплое, мягкое тело. Он постарался обхватить его руками, но тут же ощутил болезненный шлепок. Это помогло немного проснулся. — Дожили, — проворчал он, снова отворачиваясь к стенке. — Матвиенко меня будит — наш великий опоздун. — А ты не навешивай на людей ярлыки, это мешает им развиваться. — Слишком много философии с утра. — Если бы это было утро. Сережа встал, надел кеды и подойдя к двери, швырнул Диме ключ от номера, который тот конечно же не поймал. — Встретимся внизу, — сказал Сережа. — Оке-ей… *** Дима принял душ и спустился вниз выпить кофе. Чувствовал он себя вполне сносно, хоть и проспал не больше часа. Его окутало ощущение нереальности всего происходящего, словно он видел очень подробный сон. А может, это Дальний Восток так на него действовал. Все здесь было с ног на голову, да и перелет был слишком утомительным. Но Диме это ощущение нравилось — оно будоражило. А еще его будоражил Сережа, который игнорировал знаки внимания и душил на корню каждый диалог, который Дима пытался с ним завести. Даже самый микроскопический. А поскольку в упрямстве они друг другу не уступали, это молчаливое состязание продолжалось целый день. Точнее, остаток дня. Дима старался на концерте при любой удобной возможности оказаться в паре с Сережей. Но такой возможности, как назло, все не выпадало. А открыто просить об этом парней было безумием. Поэтому он делал все, что только мог: тряс Сережу за плечи, отвешивал ему подзатыльники, шлепал по заднице, душил за любую провинность, а уж на словах упоминал там где надо и не надо, так что даже Шаст с Арсом прифигели, гадая, за что Поз так окрысился на бедного Сережкинса. Только вот Дима не окрысился совсем. Он и без того понимал, что перегибает палку. Но хоть как-то пробиться сквозь крепостную стену, которую выстроил вокруг себя Сережа, было жизненно необходимо. К окончанию концерта он так отчаялся, что ноги отказывались держать. Моментально навалилась усталость, недосып и стресс из-за смены часовых поясов. Сразу после прощания со зрителями Дима нырнул за пыльную портьеру и привалился к шершавой стене. Схватил со столика припасенную для артистов минералку, отвинтил крышку и жадно припал к горлышку. Футболка промокла насквозь, руки готовы были выронить бутылку, а в ушах звенело от усталости. Наверно, поэтому он и не заметил, как сбоку к нему подошел Сережа. — Ты что вытворяешь? — спросил он злым шепотом. Дима непонимающе уставился на него, глупо хлопнув глазами. — Не прикидывайся дураком, тебе не идет, — холодно сказал Сережа. — Сереж, я не понимаю… — Понимаешь. Не надо делать из меня мальчика для битья, ясно? До Димы, наконец, дошло, и он тяжело вздохнул: — Я и не делаю. Это другое… — Другое, — он выделил это слово голосом, — тоже не нужно делать. Понял? — Но мы можем хотя бы поговорить? — взволнованно спросил Дима. Сережа как-то непривычно нервно оглянулся. В этот момент за кулисы как раз вошли Шаст с Арсом, и стало ясно, что договорить не получится. Диму накрыло ощущение дежавю. Что-то подобное уже происходило с ними не так давно. Только, кажется, на этот раз они поменялись ролями. *** После быстрого ужина в гостинице они погрузились в минивэн и отправились в путь. Их ожидал мучительный ночной переезд до Хабаровска, и хоть они за семь лет своей концертной деятельности привыкли к кочевому образу жизни, со сменой часовых поясов это всегда давалось намного тяжелее. Способ перемещения на микроавтобусе для жителей Дальнего Востока являлся обычным делом. Железные дороги здесь были построены далеко не повсеместно, и народ ездил между населенными пунктами, в основном, на микриках или на «метеоре», если эти населенные пункты расплагались вдоль берега Амура. Ехать вот так, по пустынной трассе, проложенной через таежные пейзажи, только для заезжих гастролеров было чем-то необычным. Впрочем, и они уже давно привыкли к местному колориту. И все же Дима каждый раз в глубине души восторгался нетронутой красотой здешних мест, может, и немного меркнущей перед величием пейзажей Камчатки и Алтая, но ничуть не уступающей им в своей самобытности. И, конечно же, поначалу нисколько не удивился, когда, выйдя на перекур в пять часов утра, застал их водителя за возбужденным разговором с другим водителем нагнавшего их маршрутного автобуса. Зябко кутаясь в толстовку, он пытался разглядеть сквозь предрассветные сумерки, что за мешок держал в руке тот, второй водила. А когда выяснилось, что этим «мешком» был сбитый фазан, случайно выскочивший прямо под колеса микроавтобуса, чуть не выронил из пальцев сигарету от удивления. — Фару мне, сука, разбил, — жаловался пострадавший своему коллеге. — Хули делать теперь, не знаю. На вот, возьми себе — может, хоть суп из него сваришь. Глаза б мои его не видели. Оставшуюся дорогу до Хабаровска с ними в салоне ехала мертвая птица. Пацаны спали и не знали об этом, а Дима никак не мог отвести взгляд от ее длинного пестрого хвоста, бронзовой спинки, изумрудной шеи и маленькой красной шапочки на голове. Он знал, что на фазанов охотятся, хотя стрелять в такого красавца казалось чем-то кощунственным. Но эта птица поплатилась жизнью по собственной неосторожности. А может, это был знак того, что пора ловить удачу за хвост? Дима перевел взгляд на переднее сиденье, за спинкой которого пряталась лохматая, стриженная макушка. В голове саднила мысль о том, что эту птицу он давным-давно упустил. *** Нормально спать в путешествии катастрофически не удавалось. Вздремнув пару часов после прибытия в гостиницу, они отправились гулять по городу вслед за неутомимым Арсением, которого по большей части интересовал шоппинг. Они дошли до Успенского собора, откуда широкая лестница вела на просторную набережную. Диме хотелось прогуляться по ней, тем более что и денек был погожим, но там они точно рисковали быть узнанными, поэтому отправились по скрытой деревьями тропинке, тянувшейся вдоль реки выше по склону. Арс с Шастом на своих длинных ногах убежали далеко вперед, а Дима с Сережей отстали. Дойдя до Амурского утеса, Сережа сбавил шаг, подошел к узорной металлической ограде и остановился. Место здесь было достаточно возвышенное и при этом густо усаженное деревьями, скрывающими от посторонних глаз. Отсюда открывался живописный вид на Амур с неторопливо проплывающими по нему кораблями. Дима нерешительно шагнул к ограде, чувствуя себя неуверенно даже на такой не слишком большой высоте. — Ты хотел поговорить, — напомнил Сережа, сосредоточенно глядя вдаль. — Что, прям здесь? — заволновался Дима. — Боишься? — усмехнулся Сережа, непонятно, на что именно намекая. Дима попытался расслабиться, облокотившись об оградку. Из-под его ноги сорвался небольшой камень и поскакал вниз по каменистому склону. — Нет, — соврал он, потянувшись за сигаретами. — А я вот боюсь. Он пристально посмотрел на Диму, сопровождая терпеливым взглядом каждое его движение, пока тот неловко прикуривал, пытаясь справиться с неожиданно налетевшим порывом ветра. — Вид отсюда классный, — сообщил Сережа. — Другой берег видно. — Его и снизу видно. Не обязательно лезть так высоко, чтобы рассмотреть, какой он уродливый со всеми этими строительными кранами. — Но и там люди живут. Наверняка любят это место и считают его своим домом. — Предлагаешь рвануть туда? — спросил Дима, выпуская изо рта струйку дыма. — Для этого сначала придется нырнуть в воду. А я не умею плавать. — Я бы не позволил тебе утонуть, — сказал Сережа серьезным тоном. — Проблема в том, что на другом берегу тебе не понравится. И лучше понять это до того, как сиганешь в воду. — Слишком много философии и метафор, Сереж. За эти два дня больше, чем за десять лет знакомства. — Может, ты плохо меня знаешь, — засмеялся Матвиенко. — А может, место заколдованное. Арс говорил, здесь раньше бабка-шаманка жила. Ладно, пошли догонять, а то эти скороходы нас, поди, потеряли. Оставшееся до концерта время Дима думал над словами Сережи. Димина рассудительность странным образом уживалась с импульсивностью. Сложно было сказать, в какие моменты одно брало верх над другим, да только вот к концерту все его рассуждения бесследно исчезли. Остались одни только оголенные нервы. Он больше не вел себя, как на предыдущем концерте. И от этого было во много раз тяжелее. В тот раз он хотя бы знал, куда деть руки и эмоции. В этот раз он просто тихо сходил с ума. Сходил с ума от Сережи, которого вдруг стало невероятно много и мало одновременно. Его низкий тягучий голос, его мягкие жесты, его смешные шутки и слишком точные пантомимы били в сердце без единого промаха. Дима уже не представлял, как доживет до конца тура. А до его завершения оставалось целых три дня. В гостиницу они вернулись поздно: сначала улаживали административные вопросы, потом стояли в пробке — все-таки Хабаровск город не маленький. Ввалились на ресепшн, не чувствуя под собой ног, долго поднимались на лифте на нужный этаж и в коридоре, не прощаясь, расползлись по своим номерам. Только вот Дима дальше двери не ушел. Прислонился к ней спиной, понимая, что можно до кровати и не доползать, потому что уснуть вряд ли получится. В голове страшно гудело. Перед глазами мелькали картинки прошедшего дня: концерт, утес, сосредоточенный Сережин профиль и пышный фазаний хвост. Казалось, стоит протянуть руку, и он коснется манящих пестрых перьев этой ниспосланной богом птицы. «Проблема в том, что на другом берегу тебе не понравится. И лучше понять это до того, как сиганешь в воду». Дима решительно оторвался от двери и вышел прочь, неверным шагом направившись в конец коридора. Воздух, наполняющий пространство спящей гостиницы, казался ему холоднее амурской воды, на которой не так давно закончился ледоход. И все же его обдало жаром, когда он стучал в желанную дверь. Сережа открыл практически сразу, и Дима, не дожидаясь, когда его прогонят, шагнул внутрь, оказавшись вплотную к Мативиенко. — Я так больше не могу, — сознался он, задыхаясь от собственных слов. Сережа схватил его за руку и втащил в номер, плотно закрывая дверь. — Дим, остановись, пока не поздно, — предостерегающе сказал Сережа. — Поздно. Давно уже поздно. С этими словами он обхватил Сережино лицо и поцеловал, шумно втягивая носом воздух. Сердце готово было выскочить из груди. Сережины губы оказались горячими и упругими. Они не отвечали на поцелуй, но от их вкуса кружилась голова. Дима провел по ним губами, уже не надеясь на то, что Сережа оттает, но Сережа вдруг обхватил его за шею, вжал в дверь и с таким жаром ответил, что реальность окончательно перестала существовать. Окружающее пространство исчезло. Остались только горячие руки, настойчивые губы и бешеная пульсация крови в висках, от которой подкашивались ноги. Дима обнаружил, что начал медленно сползать вниз, но Сережа вовремя подхватил его подмышки. — Стоять, не падать, — приказал он, закидывая ослабевшие руки себе на плечи. В теплых карих глазах напротив плескалась страсть пополам с беспокойством. Дима не позволил развиться последнему. Он снова накрыл Сережины губы требовательным поцелуем и наконец добился нужной ему взаимности. Сережа взял его за подбородок и поцеловал так глубоко, что из горла вырвался стон, а когда этот поцелуй прервался и Дима сумел открыть глаза, то во взгляде напротив не было ни следа беспокойства — только бездонная темнота желания. Сережа ухватился за края его футболки и резко потянул вверх. Дима запоздало отреагировал, поднимая руки, и в итоге совершенно запутался в собственной одежде. Ткань треснула, высвобождая лицо, и плотно оплела вздернутые руки, обездвиживая их. Щеки горели пожаром от собственной беспомощности и открытости, и Сережа тут же этим воспользовался. Провел ладонью по оголенной груди и животу, слегка заползая под брючный ремень. В голове звенело и гудело. Картинка плыла перед глазами. Все, что он видел — это Сережино лицо с огромными, полными желания карими глазами. Он был такой до невозможности красивый, что Дима буквально захлебывался от чувств. Его губы распахнулись, и Сережа тут же накрыл их своими, вовлекая мокрый, пошлый, болезненно развратный поцелуй. Дима подумал, что еще немного, и окончательно свихнется от навалившихся эмоций. Что-то сродни тому, когда встаешь с кровати после продолжительной болезни, в голову бьет темнота и беспамятство, и ты вдруг обнаруживаешь себя лежащим на полу, не понимая, как на нем оказался. Сережа, видимо, почувствовав это состояние. Он накрыл ладонью его пах, не прерывая поцелуй, щелкнул пряжкой ремня, торопливо расстегнул джинсы, и приспустил белье. Разгоряченной кожи коснулась еще более горячая ладонь. Тело прострелили ощущения от пяток до макушки, и буквально через несколько движений он кончил так, как, наверно, кончал всего пару раз за всю жизнь. А, может быть, никогда. *** Они лежали на большой кровати и медленно целовались. Вообще-то в номере было совсем не жарко — в конце мая отопление уже отключают — но это не помешало обоим раздеться до белья. Сережа был горячим, как печка. Дима грелся об него каждой клеточкой тела — отогревался за прошедшие месяцы затянувшейся в душе зимы. Касаться его было сродни тому, когда весной выходишь на солнце и всей кожей впитываешь тепло его лучей, восполняя в организме нехватку жизненно важного солнечного витамина. Сережа был его личным витамином. Когда его долго не было рядом, у Димы случался страшнейший авитаминоз. Может быть, поэтому он никак не мог им насытиться. Дима лежал сверху, чередуя поцелуи с ласковыми поглаживаниями. Ему не верилось, что все, что происходит — это не сон. Гладя пальцами Сережино лицо, он думал о том, что налюбоваться им совершенно невозможно. Сережа с потемневшими от желания глазами, приоткрытыми губами и пылающими щеками был еще красивее, чем обычно. Дима и раньше-то на нем залипал, умирая от несправедливости: почему природа наградила такой завораживающей внешностью мужчину, а не женщину? Ведь все бы тогда было намного проще… Впрочем, не было, и он это прекрасно понимал. Наверно в его взгляде что-то изменилось, потому что Сережа перехватил его руку и сказал: — Не смотри на меня так, пожалуйста. — Как «так»? — Как на девку, — усмехнулся Сережа. — Ты не девка, — покачал головой Дима. — А я не шестнадцатилетний подросток. Хоть рядом с тобой в него превращаюсь. Он склонился к Сережиной шее и чувственно поцеловал ее, а потом начал спускаться ниже, покрывая поцелуями плечи, грудь, живот. Он давно уже снова возбудился и готов был пойти дальше, так как понимал, что Сереже тоже необходима разрядка. Когда он коснулся резинки на боксерах, Сережа мягко остановил его руку. — Дим… Не пожалеешь потом? Дима не стал ничего отвечать. Крышу, кажется, снесло окончательно. Чувства переполняли его так сильно, что это не казалось чем-то неправильным. И хоть он никогда раньше не касался Сережи так, как собирался сейчас, почему-то был уверен, что все делает как нужно. Они снова поменялись местами, потому что теперь Сережа был перед ним открытым и уязвимым. Он закусил ладонь, чтобы не застонать в голос, и старался не вскидывать бедра. Впрочем, все это было неважно, ведь плавились они оба. — Я влюблен в тебя, — сознался Дима, когда понял, что не может больше молчать. Он снова накрыл губами его пах, но, кажется, Сереже было достаточно его слов, чтобы кончить. Едва это произошло, он, даже толком не отдышавшись, перевернул Диму на спину и довел его рукой во второй раз. И во второй раз это было так же умопомрачительно, как в шестнадцать. Они уснули, когда за окном уже светало, в обнимку, кое-как накрывшись одеялом. В таком виде их и застали Арс с Шастом, когда эти двое не явились в запланированное время к машине. Ни Дима, ни Сережа не вспомнили о том, что надо поставить будильник.