Неспящий в Алтуфьево

— Просто фантастика, — прокомментировал Арсений, глядя на то, как их коллеги неловко копошатся в попытках нашарить раскиданную по номеру одежду. — Нет, Арс, это другой жанр, — сказал Антон, хлопая себя по карманам в поисках сигарет. — Вообще-то мы должны минут десять как быть в аэропорту, — сообщил Арсений, глядя на наручные часы. — Ничего, подождут, блять. Ради такого точно подождут, — иронично заметил Антон. — Ой, все, пойдем, не могу на это смотреть, фу. Едва за парнями захлопнулась дверь, как Диме в лицо прилетели его же трусы. Он повернул голову и столкнулся взглядом с давящимся от смеха Сережей. — Че ржешь? — возмутился он, перегнулся через кровать и запустил в него носками, прекрасно понимая, что и сам вот-вот рассмеется. — Это ты, козел, во всем виноват! Это ты! — продолжил он, запрыгивая ногами на матрас и замахиваясь на Сережу футболкой. — Говорил я тебе, что надо поставить будильник, а ты… Сережа как раз натягивал трусы, и Дима от души хлестнул его по голой спине. — Когда ты говорил? Не помню такого! Ай, перестань, пожалуйста! — Когда говорил?! Когда ты пошел на третий круг! — На третий круг?! Не было такого! Сережа тоже вскочил на кровать, продолжая уворачиваться от ударов. — А я тебе сейчас напомню! Склеротик несчастный! Дима снова замахнулся, но Сережа ловко перехватил его за запястья и притянул к себе: — Напомни, я не против. Горячее дыхание обожгло губы, и сразу стало не до смеха. Дима открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но Сережа обхватил ладонью его затылок и поцеловал, шумно втягивая носом воздух. — Возможно, это аргумент, — пробормотал Дима, отрываясь от Сережиных губ, но тот не позволил ему договорить и эту фразу, заткнув его рот еще более глубоким поцелуем, скользнул языком сперва по верхней, а потом по нижней кромке десен, вынуждая еще сильнее распахнуть рот. Дима поплыл. В голову ударило возбуждение. Краем сознания он понимал, что если они сейчас не остановятся, то, возможно, сегодня уже и не улетят. Но сил сопротивляться не было, особенно когда по его разгоряченному телу скользнула Сережина ладонь, огладила бок, бедро и устремилась к паху. Оба были еще теплые и сонные, оба мгновенно возбудились. И Дима совершенно ничего не мог возразить, когда Сережа уверенным движением спустил с него боксеры. Во-первых, потому что его рот был занят поцелуем, а во-вторых… Во-вторых, он был слишком пьян от любви. Он еще толком не протрезвел после вчерашнего, как успел захмелеть по новой. Поцелуй прервался, сменившись расфокусированным взглядом. Дима разочарованно выдохнул и даже понять толком не успел, когда Сережа оказался перед ним на коленях. В голове стало совсем пусто — ни одной мысли. Только Сережино лицо, к которому взгляд так и магнитился. В дверь громко постучали: — Если вы через пять минут не спуститесь, мы полетим без вас! — Ну и летите! — отозвался Сережа. — Ну и пидорасы! — послышалось за дверью. — Ты с ума… — начал было Дима, но тут же заткнулся, когда его член обхватили горячие губы. — Сошел. От тебя, — подтвердил он, прежде чем утопить Диму в ритмичных ласках. *** На самолет они, разумеется, не успели. Такое на его памяти было впервые, потому что он в принципе почти никогда не опаздывал. Вот Матвиенко — пожалуйста, сколько угодно, но тот и не убивался по этому поводу. Рейсы из Хабаровска до Южно-Сахалинска, где у них сегодня вечером должен был состояться концерт, летали два раза в день. Может быть, поэтому никто особенно и не парился. Впрочем, администратор, пока они добирались до аэропорта, буквально оборвала их телефоны. Благо, Димина рассудительность успокаивала даже припадочных. — Чувствую себя прогульщиком, — признался он, когда садились в самолет. — А ты когда-нибудь прогуливал? — Нет. Я был послушным мальчиком. — Пожалуйста, не говори такие слова перед посадкой, — горячо шепнул ему на ухо Сережа, — иначе я тебя утащу в туалет и не выпущу до самого приземления. Вопреки угрозам, Сережа на протяжении полета вел себя прилично. Маленький аэробус страшно качало, и в любой другой ситуации Дима с ума бы сошел от страха, но… Он просто сошел с ума, иначе как объяснить тот факт, что два взрослых мужика хихикали, как подростки, вплоть до самой посадки, обращая на себя ненужное внимание пассажиров. И это при том, что оба сидели на разных рядах. На репетицию они, как и следовало ожидать, опаздали — ворвались в подсобку старенького ДК за пятнадцать минут до выхода на сцену. Арс с Шастом ничего по этому поводу не сказали, но посмотрели так, что все стало ясно без слов. Когда тебя при помощи взгляда называют ебанутым… Что тут скажешь. Впервые со вчерашнего вечера Диму кольнула совесть. Он бросил взгляд на Сережу: тот, как обычно, совершенно не парился — спокойно переодевался в черные концертные тряпки, что-то мурлыча себе под нос, как-будто это было нормой, что его друзья застукали утром в постели с мужиком. С женатым мужиком. С коллегой по сцене. Впрочем, они вчетвером так долго друг друга знали, что не удивлялись ничему. И то, что у Сережи с Димой когда-то давно была интрижка, тоже не являлось ни для кого секретом. Только тогда они относились к этому как к части игры. Это по сути и было чем-то вроде затянувшейся сценки, когда двое актеров, слишком сильно вжившись в роль, не могут остановиться даже после окончания спектакля. Тогда что-то подобное творилось со всеми четверыми: и Сережа с Димой много раз заставали своих друзей в очень неоднозначных ситуациях, и сам Дима флиртовал с Арсом уже после того, как интрижка с Сережей закончилась. Все это было периодом творческого угара. Полупьяный полубред в полутьме кулис четверых опьяненных славой парней. Диме настолько стыдно и тяжело было об этом думать, что он запретил себе вспоминать о страстных поцелуях с Сережей после концертов и тем более о том, как они запирались в туалете, чтобы помочь друг другу снять напряжение. Это было давно. Это было всегда по пьяни. Это было… Нет, он не позволял себе считать это изменой. Он просто постарался вычеркнуть из памяти все моменты их близости. Он убедил себя в том, что их мимолетный роман был всего лишь болезненным всплеском эмоций. А, самое главное, убедил себя в том, что он ничего не значил ни для него, ни для Сережи. А потом наступил период беспробудной депрессии. И в этот период он закопал свои чувства так глубоко, что потом, гораздо позже, когда морально дошел до мысли о психотерапии, пришлось выдирать их клещами вместе с мясом и кровью, просто чтобы вытащить на свет божий. Это было больно. Это было травматично. После этого появились тени. Теперь же все то, что он так долго сдерживал, выплеснулось неудержимым потоком, будто в каком-то маленьком захолустном городке прямо посреди зимы прорвало трубы горячего отопления. Кипяток шпарил из-под земли раскаленным гейзером, обваривая случайных прохожих, а вокруг на оттаявшей земле прямо посреди комьев грязного снега уже проросла трава. Живая, зеленая трава, какую в этом затхлом, вонючем, отравленном заводскими трубами городе отродясь никто не видал. Дима знал: еще пару дней, и она погибнет от холода или от ног равнодушных коммунальщиков, которые рано или поздно придут устранять аварию. Но как же ему хотелось, чтобы она жила… Хотя бы еще немного. Концерт они отыграли на одном дыхании, а когда вышли на улицу, покидая стены душного ДК, Дима никак не мог надышаться. Казалось, сам здешний воздух до того пропитан счастьем и свободой, что кружилась голова. Он запретил себе думать о возвращении. Он хотел побыть счастливым еще хотя бы два оставшихся дня. Если быть точным, меньше двух. Завтра концерт во Владивостоке, а послезавтра они летят обратно, в Москву. Арс с Шастом всю дорогу пели «Человек, влюбленный в Сахалин». Сережа сидел на своем привычном месте, и Дима видел только его макушку. Никому из них и в голову не пришло жаться друг к другу, несмотря на то что они и так уже спалились по всем фронтам. Показное безразличие подогревало интерес и одновременно пугало. Между ними не было никаких договоренностей о том, что что-то продолжится. Маленькая гостиница пахла старым деревом и пыльными занавесками. Немолодая улыбчивая женщина на ресепшене выдала им старомодные ключи с массивными брелоками и записала в амбарную книгу. Дима хотел было поворчать по поводу уровня сервиса, но передумал: было тепло и душевно. После душа он вышел на балкон покурить. На фоне сопок торчали старые многоэтажки, вроде и типовые, но так не похожие на те, которые глаза привыкли видеть в Москве. Где-то там, вдалеке, было море, которое отсюда разглядеть было невозможно, но его присутствие остро чувствовалось в разбавленном солью воздухе, быть может, от того казавшемся ему таким свободным. За спиной скрипнула дверь, послышались мягкие шаги. Так мягко, по-кошачьи, умел ходить только один человек из их четверки. Но Дима и без того знал, кто это. Балконная дверь была открыта, и Сережа остановился буквально в шаге, так что сквозь гостиничный халат чувствовалось тепло его тела. — Любуешься? — спросил он, поигрывая ключом от собственного номера. — Угу. — Дима выпустил изо рта дым и почувствовал, что его руки слегка подрагивают. — О море думаю. — На небе только и разговоров, что о море… — Любимый пацанский фильм, да? Сережа обхватил его поперек груди и прижал к себе не особенно нежно, но Диме нежности сейчас были не нужны. — Предпочитаю спортивные драмы, — сказал Сережа, обжигая горячим дыханием шею. От каждого Сережиного прикосновения у Димы закладывало уши и перехватывало дыхание. Что-то сродни экстренной посадке самолета. Живот сводило, в ушах пульсировала кровь, а перед глазами плыло. Они ввалились в номер, коротко целуясь, словно пока что не давали себе разрешение на большее. Сережина рука скользнула по бедру, сминая полы короткого, девчачьего с виду халата. Он прекрасно знал, что под этим халатом ничего нет, и от этого у него сносило крышу. Дима видел по голодному взгляду. Видел, умирал от страха и вместе с тем плавился от такого напора. — Как далеко ты готов зайти? — хрипло спросил Сережа. Дима нервно сглотнул. Сережин вопрос был слишком очевиден. Но его не это пугало — он боялся себя. Потому что ему нравилась эта настойчивость. Ему нравился этот напор. Он притянул Сережу и глубоко поцеловал, рассчитывая на то, что поцелуй сойдет за ответ. Сережа все понял. Его рука скользнула выше, раздвигая полы халата прямо под поясом. Коснулся живота, плотно прижал ладонь и провел по нему, спустился к бедру и снова вверх, в опасной близости от паха. В глазах потемнело от возбуждения. Дима крепче обхватил Сережину шею и почувствовал, как тот, прикусив его нижнюю губу, оттянул ее вниз, заставляя распахнуть рот еще сильнее. Из горла вырвался стон. Дима пытался поймать Сережины губы своими, но Сережа целовать не спешил. Он отстранился и скользнул языком вдоль шеи вниз, а потом вверх, к ушной раковине, задевая мочку зубами. Он прекрасно чувствовал, что Диме такие ласки нравятся. Он будто бы знал все о его желаниях. И когда его рука накрыла пах, медленно ведя вдоль его возбуждения — гораздо медленнее, чем это было утром — Дима понял, что долго он не продержится. Потому что вторая Сережина рука, оказавшаяся сзади, решительно скользнула под полу халата, бессмысленно болтающегося на плечах и не скрывающего уже абсолютно ничего. Дима уронил голову Сереже на плечо. Его охватили сильные, смешанные чувства. Он знал, что Сережа все сделает так, как нужно. Он понимал, что Сережа никогда не причинит ему боль. И в то же время ему хотелось этой боли. Он чувствовал, что вот-вот сорвется, и тогда в этой комнате что-нибудь обязательно сдетонирует. А еще Дима был совершенно нетерпелив. И если бы не Сережа, который крепко держал его в руках, не позволяя двигаться, когда не нужно, он бы точно себе навредил. — Прекрати делать себе больно, — горячо шепнул Сережа ему на ухо, когда понял, что Дима уже совершенно не выдерживает его ласки. — Просто трахни уже меня, Сереж. И пока Димина решимость не полетела вслед за халатом, Сережа прижал его к себе крепко, не собираясь никуда отпускать. Но и этого было мало. Ему было мало того плавного неторопливого ритма, который они задали. Он плавился от горячих ощущений внутри. Он хотел в них гореть. Хотел глаза в глаза. — Погоди. Давай так попробуем, — сказал Сережа, поняв наконец, чего от него хотят. Он развернул Диму к себе лицом и закинул его ногу себе на плечо. Было неудобно, жарко, болезненно, но Дима ведь именно этого и добивался. Сережа зафиксировал его запястья, буквально пришпиливая к постели, и начал немилосердно ускоряться, не отводя взгляд, глядя в глаза, как он того и хотел. Оба хотели. «Тебе нравится так?» «Да». «Тебе хорошо со мной?» «Да». «Смотри на меня». «Смотрю». «Ты мой». «Я твой, твой». Потом они лежали в обнимку. Сережа обессиленно уснул, а Дима все никак не мог унять сердцебиение. Их окутывала темнота. По потолку ползли корявые тени, и Диме было любопытно думать, за ним они явились или не за ним. Он точно знал, что не отдал бы им Сережу, но страха совершенно не испытывал — только маленькое теплое счастье и едва начинающую зарождаться между ребер тоску. *** На этот раз обошлось без опозданий. В одиннадцать утра они уже сидели в самолете, отправляющемся во Владивосток. Перед вылетом Дима напился кофе и закинулся обезболивающими, поэтому чувствовал себя вполне сносно. Тело было благодарно за прошедшую ночь, какой бы сумасшедшей она ни была, но в душе потихоньку назревала тревога, которую он старательно игнорировал. Парни тоже делали вид, что ничего не произошло, даже не подкалывали. Только вот во взгляде Арсения Диме почудилось что-то, что он так и не смог расшифровать. Времени до концерта был вагон, поэтому они с удовольствием гуляли по городу. На городском пляже, несмотря на погоду, уже даже появились купающиеся. Дима привычно сторонился воды, но по побережью бродить было на редкость приятно, особенно когда они нашли уединенную бухту, оставшуюся от старой лодочной станции. Арс с Шастом снова куда-то ушли, а, может, решили дать им возможность побыть наедине среди бела дня. Как бы они не оттягивал этот момент, а разговор рано или поздно должен был состоятся. Дима бросил робкий взгляд на Сережу, который уселся прямо на песок, сосредоточенно кидая камни в серые волны. — Увидимся в Москве? — спросил тот, глядя в морскую даль. Дима достал сигарету и пристроился рядом. Он не представлял, что на это отвечать. Да, увидимся, как только отправимся в следующий тур? Но ведь обоим было известно, что ближайшая такая поездка состоится не раньше, чем через год — на осень у них запланированы только Москва и Питер. Съемки нового тревел-шоу не дадут возможности уединиться, учитывая количество задействованных над ним людей. А тайно встречаться в Москве после работы… На такой шаг Дима пойти не мог, потому что это было прямым обманом. Здесь, на Дальнем Востоке, за шесть тысяч километров от дома, создавалась иллюзия другой реальности, в которой они имели право на счастье. Но смогут ли они пребывать в этой иллюзии, когда вернутся назад? Едва ли. — Конечно, увидимся, — наконец, сказал он. — У нас такой плотный график, что, боюсь, нам придется терпеть друг друга чуть ли не ежедневно. — Ты же понимаешь, о чем я. Дима тихо вздохнул и сделал глубокую затяжку. Ему очень хотелось ответить «да». — Сереж… Сережа повернул голову и внимательно посмотрел на него. Его печальные глаза казались просто огромными, и Диме он вдруг напомнил самого себя, но на десять лет моложе, когда они только-только познакомились и еще не раздражали друг друга. Сережа тогда показался ему таким красивым, что красота его больно кольнула в сердце. Правда, тогда он принял это чувство за зависть и лишь намного позже осознал, что чувствовал к нему на самом деле. — Ладно, понял, — сказал Сережа обманчиво бодрым голосом. — Что ты понял? Я хотел сказать… — У тебя пепел сейчас на кроссовок упадет, дай сюда. Сережа забрал из его руки сигарету, поднес к губам и затянулся без удовольствия, медленно выпуская изо рта дым. Волны со всхлипом плюхнулись на берег. Над головой надрывно вскрикнула чайка, будто ее разрывали на части. И в груди что-то разрывалось на части и разваливалось на куски. Сережа сделал еще пару затяжек, сосредоточенно смотря вдаль, а потом швырнул окурок на песок, поднялся на ноги и пошел по берегу. Дима хотел его окликнуть, но не знал, что сказать. Все, что он мог — беспомощно провожать его взглядом, смотря на то, как ветер треплет полы его рубашки и непослушные темные волосы. Сережа не появлялся до самого концерта. Дима не решался ему звонить, лишь за полчаса до начала отправил робкое сообщение с вопросом, где он. На душе было так тяжко, что хотелось все позорно отменить, тем более Матвиенко куда-то пропал. Но он не подвел — явился за пятнадцать минут до начала, бодрый и заряженный. Сыпал шутками больше обычного и весь искрился от позитива. Он пробыл в таком состоянии весь концерт, на тех же дровах доехал до гостиницы, коротко простился и ушел к себе, бескомпромиссно хлопнув дверью. Дима довольно долго ворочался в кровати, раздумывая, стоит ли принять успокоительное. В груди страшно тянуло от тоски, а в голове мучительно билась мысль плюнуть на все и пойти к Сереже. Ведь это последняя ночь перед отъездом. Он так и не решился — не хотел окончательно превратиться в морального урода — но в глубине души надеялся, что Сережа придет к нему сам, хотя бы для того, чтобы тупо наорать. Поэтому Дима прислушивался к звукам, доносящимся из коридора, замирая от каждого шороха, и в итоге сам не заметил, как заснул. Проснулся он от того, что кровать ощутимо прогнулась под чьим-то весом. Одеяло соскользнуло с него, и он сперва почувствовал кожей прохладу, а потом жар чужого тела. Он распахнул глаза и сквозь сон увидел Сережин силуэт, склонившееся к нему лицо, лихорадочный блеск в глазах. Дима поднял руки и обхватил это лицо ладонями, бережно провел по щекам большими пальцами. — Ты пришел, — тихо сказал он. Сережа перехватил его руку, мазнув по пальцам быстрым поцелуем. — Ничего не говори. Просто молчи. А дальше… Он потерялся в ощущениях. Сережа все делал сам. Не дав ни малейшей возможности проявить инициативу, он отдавался Диме с таким отчаянием, что становилось страшно. И страшно, и сладко, и до невозможности близко. И это так сильно не вязалось с привычным его образом, но в то же время так совпадало с чем-то, неуловимо присутствовавшем в Сереже, что казалось слишком интимным. Темнота номера, сбитое дыхание, рваный ритм и животная страсть, которую неумолимо затапливала всепоглощающая нежность, обрушившаяся на них огромной волной — все это слилось воедино. В этой темноте было сложно разглядеть черты Сережиного лица, но в то же время Дима видел их так отчетливо, что они навсегда врезались в его память. Когда все закончилось, Сережа наклонился к нему и медленно поцеловал, как-будто старался запомнить каждое, даже самое мимолетное ощущение. А после поднялся с кровати, окинул Диму нечитаемым взглядом и, скомкав собственные вещи, вышел из номера. *** Обратный перелет казался как никогда долгим и утомительным. Когда летишь с запада на восток, то догоняешь солнце. Когда летишь в обратном направлении, время стоит на месте. Дима провалился в это безвременье, пребывая где-то между сном и явью. Реальность смешалась со снами и фантазиями, в которые периодически вплетались воспоминания о том, что случилось за время тура. Сережа снова сидел отдельно, и это было правильно. Это помогало настроиться на мысль, что когда они вернутся домой, все будет так, как прежде, и их короткое сумасшествие останется всего лишь смутным воспоминанием. Странным образом Диму не мучали угрызения совести за то, что он изменил жене. Раньше он всегда задавался вопросом, как будет смотреть ей в глаза, если вдруг такое случится, а сейчас… В сердце словно что-то атрофировалось. Словно он убил в себе что-то важное, а заодно убил это в Сереже. Он все еще частично находился под наркотическим действием воспоминаний, но эйфория постепенно отпускала его, оставляя вместо себя что-то беспробудно-тоскливое, в чем не было места даже его извечным страхам — одна только всепоглощающая пустота. Над Москвой висела привычная серая хмарь, казавшаяся после солнечного Приморья зловещей и депрессивной. Самолет садился в густую облачность, сотрясаясь от потоков воздуха, и Дима по привычке вцепился в подлокотники. Страха он не испытывал, но инстинкты брали свое. Наверно, именно это окончательно убедило его в том, что их короткая сказка закончилась. Шум аэропорта обрушился на них с такой силой, словно кто-то немилосердный выдернул из ушей затычку. Толкотня, суета, чемоданы на ленте, толпа встречающих. Среди этой толпы яркой серебряной вспышкой знакомая фигурка с разноцветными волосами. Эта фигурка побежала им навстречу и легко запрыгнула в Сережины объятия, обвивая его за талию своими двухметровыми ногами, а потом, не стесняясь чужого присутствия, страстно поцеловала в губы. У Димы внутри все опустилось. Когда они закончили тискаться, Алиса спрыгнула на пол и приветливо улыбнулась, поздоровавшись с парнями. Диму она явно узнала и протянула ему руку для рукопожатия, от чего даже у сонного Шаста отвисла челюсть. — Ты им сказал уже? — тихо спросила девушка на ухо Сережу, но ее звонкий голос был хорошо слышен сквозь шум аэропорта. — Я, э-э… Не сейчас, — буркнул Сережа, стушевались. — Сказал что? — спросил Антон недоумевающим голосом. Сережа открыл было рот и со свистом втянул воздух, как делал всегда, когда волновался: — Шаст, потом. Он обнял Алису за талию, коротко распрощался с парнями, и они пошли на выход — туда, где их уже ждал похожий на космолет серебристый автомобиль. — Это кто вообще? — спросил Антон, когда парочка исчезла из вида. — Его девушка, разве не очевидно? — нехотя ответил Дима. — А ты ее откуда знаешь? Дима только отмахнулся, сославшись на то, что хочет заказать такси. — Поехали со мной, — предложил Антон, сочувственно глядя на Диму. — Нет, Шаст, прости, но я наверно лучше сам. Антон понимающе кивнул, решив не лезть в душу с расспросами. Когда Дима садился в машину, его охватили дурные предчувствия. Перед глазами стояло приторное личико Алисы, улыбающееся своей по-детски непосредственной улыбкой. Из динамика вдруг словно по заказу заиграло «Прекрасное далеко». От пронзительного хора детских голосов внутри что-то со звоном раскололось. Что именно Сережа должен был им сказать? Эта мысль не давала покоя всю дорогу до дома. Голову охватил вихрь воспоминаний, которые теперь казались ему такими далекими: робкие попытки уснуть рядом, ночной переезд до Хабаровска с подбитой птице в салоне, концерт, отчаянный поцелуй в номере, утро их первого совместного пробуждения, незабываемая ночь на Сахалине и та, последняя ночь, а после — удаляющийся от него на пляже силуэт и смуглая рука на девичьей талии. Алиса прилетела для того, чтобы забрать у него Сережу. Нет. Это он сам отказался от Сережи. Он сам. Дима не помнил, как дошел до дома, как поднимался на лифте, еле передвигая ноги от усталости. Когда Катя открыла ему дверь, такая родная и домашняя, он почувствовал острое облегчение. Он крепко обнял ее, провалившись в теплые объятия, и долго не мог отпустить, боясь, что вот-вот позорно расплачется.