Многовековая усталость

      «Готовься к последнему бою. Я буду ждать тебя в своем храме. Приди и узри истинную силу», — когда-то мычал недовольно Леший, явно угрожая. Правда он сам погиб от меча.       «Приходи в мой храм. Я подарю тебе ту же смерть, что и твоим братьям и сестрам», — рычала Хекат, но тоже была повержена.       «Я поставлю тебя на место!», — рокотал Калламар, с трудом скрывая страх. Замахивался и бил, но и ему по итогу пришлось умереть.       «Пять станет… станет… ничем. Совсем ничем. Пора исполнить долг перед братьями и сестрой. Мой храм ждет», — так спокойно сказал Шамура и даже пропустил Ламберта вперед. Предстоял самый сложный бой. Ламб был уверен, что не победит. Так оно и вышло.       Епископ даже не изменил своей сущности, не принял кошмарную форму. Он бился с ним резво, но вместе с тем размеренно. И Ламберт даже восхищался подобной грации, зажимая собственные раны. Увы, на поле боя он не продержался и десяти минут. Глубоко вонзенный в грудь клинок перебил дыхание, заставил ноги подкоситься и упасть. И Ламберт упал, но, умирая, он продолжал поглядывать на врага. А враг отчего-то стоял так близко, смиренно наблюдал и не старался добить. И глаза у него были сиреневые усталые, но строгие.       — Вы любите сирень? — внезапно спрашивает Ламберт и кашляет от того, что кровь попадает в дыхательные пути. На чужом лице отражается легкий шок и непонимание. Но противник молчит.       — Жаль, прекрасные цветы. Они бы пошли вам, — смеется и чувствует, как клинок вонзился куда-то в спину. Он умирает, но точно знает, что совсем скоро вернется.       Его Божество ничего не сказало по поводу боя и столь странного разговора. Лишь залечило раны и посоветовало быть аккуратнее. В его, Божества, глазах было странное смятение, ревность, но вместе с тем спокойствие и сдержанность, вместо привычной ехидности. И Ламберт понял, что оно не хочет, чтобы они общались. И эта странная ревность в чужих глазах и желание познакомится с врагом ближе подбили Ламба приходить в Шелковую колыбель вновь и вновь, но не ради боя, а за простым общением. И иногда даже получалось поговорить. Скомкано и кратко, двумя-тремя словами, но получалось. И пророк радовался даже этому.

_____

      «Он ждет на острие наточенного клинка, терпеливый и беспощадный. Он ждет в центре бушующей бури, в конце долгого дня», — шепчет Шамура при встрече, глаза его закрыты, голова смиренно склонена к груди. Он кажется столь беззащитным, но Ламберт знает, что за спиной Бога сокрыто оружие, а в рукавах рясы точно найдется пару кинжалов. Оттого пророк не перебивает, лишь стоит рядом и ждет. Ждет, когда обратят на него внимание, но Бог, договорив, просто замолкает и глаза не открывает. Ему неинтересно.       — Вас предал тот, кому вы верили, — рушит молчание Ламберт, своей репликой выбивая епископа из оцепенения и заставляя посмотреть на себя.       — Каково это? — продолжает он, шумно сглатывая и вытягивая руку, чтобы коснуться чужой груди. Приходится встать на носочки, чтобы дотянуться. Бог выше его на пару голов. И все-таки ему это удается.       Вопреки ожиданиям монах не дергается от руки, а стоит также неподвижно и спокойно. И Ламберт даже чувствует биение чужого сердца. Слишком медленное, слишком спокойное. Даже пульс не участился. Бог его не боится, даже не пытается.       — Наверное, больно? — вздергивает бровь Шамура, удивленно посматривая на чужую кисть, так нагло касающуюся его.       — Наверное? — фыркнул пророк, руку отдернув. Он давно опустил меч, оставив себя безоружным. Биться сейчас ему совсем не хочется.       — Я изначально был не слишком-то эмоциональным. Но после травмы все стало куда хуже. К тому же, я не помню многого, связанного с ним. Совсем не помню, даже не пытаюсь, — ответил уж слишком беззаботно и вновь закрыл глаза.       — А вы знаете, что кошки закрывают глаза лишь перед теми людьми, которым доверяют? — улыбается приторно Ламберт, делая маленький шаг вперед. Между ними два метра, сейчас чуть меньше. И стоять так близко непривычно.       — Я не кошка. И я тебе не доверяю. Но это не мешает мне принять обманчиво-доверчивый вид, — спокойствие сменяется строгостью. Но Ламберт соврет, если скажет, что не замечает интереса в чужих глазах.       — Скажите, вы рады, что я пришел? Конечно, ваш храм не пуст, но послушники надоедают, — ехидничает и отходит. Пробегается глазами по залу. Здесь ведутся проповеди. Сам ли Шамура читает их или любезно уступает своим самым преданным священнослужителям?       — Нет, не рад. Я жду боя и только боя, — он отходит к окну и даже поворачивается к врагу спиной, позволяя ему сейчас, вот прямо сейчас, наброситься на него и растерзать. Но Ламберт стоит далеко позади и не набрасывается. А Шамура так ждет этой смерти.       — Тогда отчего вы сами не берете оружие в руки? — крутит в руках свечу, наблюдает за пламенем. Во всех храмах огонь красный, но лишь в его храме синий. И совсем не обжигающий. Интересно.       — Для тебя ведь это не более, чем игра? Я не понимаю твоего желания проиграть, — расслабляет плечи, вглядываясь куда-то вдаль через тонкое витражное стекло. Увы, ничего не видно.       — Я не хочу выигрывать. Я устал играть, — безвкусно отзывается Ламберт и принимает максимально обиженный вид. Годы походов, боев и распрей замучили его. И ему, некогда столь воодушевленному пророку, попросту надоело.       Но у окна слышится только укоряющий смешок. Затем громкое цоканье и скрип дверей. Он ушел, не желая говорить. А им и не о чем говорить. Ламберт это понимает, сильнее сжимая в руках свечу. А он бы хотел поговорить.

_____

      «Сеющий смуту, насылающий мор, сулящая голод, имеющий силу», — шипит Бог, покрепче сжимая ручку рапиры. На каждый бой он заявляется с новым оружием. Истинный Бог Войны, владеющий всем имеющимся оружием.       «Пять братьев и сестер стояли в ряд. Пять богов у одной могилы», — в его голосе помимо злобы слышится боль и усталость. И он бьет по ногам, а Ламберт, не успевая отскочить, падает наземь. Падает и встает, несмотря на кровь и боль, отскакивает.       Глубоко в горле он сдавливает болезненный стон и с разбега старается ударить противника топором. Даже получается. Пальцы глухим ударом падают на пол, кровь каплями стучит по мраморному полу, а Бог отчего-то улыбается и даже не глядит на рану. И Ламберт знает, что через пару дней ран этих не будет. Бой с пустотой. Бессмысленный и всегда обреченный на поражение.       Следующий удар Ламберт старается нанести в бок, но не успевает замахнуться. Его сильным ударом ноги отталкивают, а после бьют по животу другой ногой. Сгибается пополам без возможности вздохнуть. А Бог стоит в нескольких шагах от него и пару секунд просто наблюдает. Не утруждается добить или помочь.       Пророк кидается проклятьями, огнем, ядом. Отдышавшись, он старается забежать за чужую спину, чтобы ударить вновь, но Бог оказывается куда проворнее. И Ламберт вновь падает от сильного удара, вновь глотает собственную кровь и жмурится от боли. Но не кричит. Это восхищает противника.       Удается попасть топором по ногам и повалить. И монах падает, даже не стараясь удержать равновесие. Следующий удар ногой приходится по больной голове, оттого Бог жмурится и шипит. Рывком встает, но вскоре сгибается, руками сжимая собственный череп. Эта заминка позволяет Ламбу нанести еще один удар в живот и оттолкнуть противника на пару шагов от себя.       Последующие удары импульсивно наносит Шамура, да так, что пророк не успевает увернуться. Рапира протыкает тело, отбрасывает. Из-за падения Ламберт как-то совсем неловко ломает руку и катится по земле. Но завтра этих ран не будет. Оба это знают, оттого не щадят друг друга. Вот только у Ламберта попыток много, а Шамура может проиграть лишь единожды.       Стоит за его спиной и успевает замахнуться. Острие топора должно было воткнуться куда-то между лопатками Бога. Но он застывает в последний момент, переосмысливая свой поступок. И монах тоже замирает, оборачивается и просто наблюдает. Ударит или нет? А должен. Ему открыто поддаются, но он стоит, крепко задумавшись. Это вызывает скомканную улыбку и тихий смешок.       — Почему ты остановился? О чем ты сейчас думаешь? — вопрошает епископ, губы растягивая в подобие улыбки. — Ламберт? — голос дрожит. — Бей! — издевательски шипит, но пророк вопреки его словам лишь опускает топор. Он не может убить. Потому что если убьет, то лицом к лицу встретится со Своим Божеством. Придется отдать корону, придется подчиниться и принять уготовленную участь, которая хуже смерти. Шамура как стена между этими эпизодами.       Или все не так? Или он привязался к врагу, восхитившись его судьбой, таинственностью и недосказанностью? Или он просто проникся интересом и симпатией, сам того не желая и не ведая? Из мыслей выводит сильный толчок в грудь.       Его ударили кулаком и отбросили куда-то в стену. Ребра противно затрещали и от удара сломались. Кровь хлынула через рот. Осев по стене, он опустил голову и прикрыл глаза, в голове прокручивая сухое: «только не умирай».       — Иди до конца, какой бы не была цель. Иди, несмотря на затраты и потери, — напоследок произносит епископ, усаживаясь совсем рядом. В глазах быстро мутнеет, он теряет сознание от болевого шока. Его вновь лечат и с укоризненным взглядом отправляют в поселение. А через пару дней все начнется заново.

      _____

      Трепетно и нежно жался к нему, позволял положить руки на свою талию и сжать. Но не более. Наверное, любовь для них, столь холодных и строгих, должна быть чуждой, но они отчего-то полюбили друг друга. Слова о неправильности отошли на второй план. Прожив почти бесконечность, они устали от однообразия, решив все-таки открыться и довериться. Для одного это доверие обернулось предательством и колющей болью. Для второго потерей свободы и порицанием.       Один знал это с самого начала, но не рвал связей и невесомо целовал в лоб. Второй не догадывался и не старался догадаться, но позже все-таки взялся за оружие и пошел против. Сначала его сдерживали и убеждали, старались переубедить и остановить. Уверенный в своей правоте, Бог шел вперед, ни с кем не считаясь. Леший глядел на него с недоверием, от взгляда его становилось как-то холодно и неуютно. Хекат просила перестать, голос ее трепетал и проникал в самую душу, трогал, но не переубеждал. Калламар клал руки на его плечи и упрашивал не совершать ошибку, но его не слышали.       В тот день Шамура опустился перед ним на колени. А потом еще и еще. Он умолял остановится, он касался его ног и едва ощутимо гладил. Склонял услужливо голову, доверчиво прикрывал глаза и неверяще сжимал руками чужую одежду. Сжимал и тянул, надеясь, что вот сейчас Нариндер никуда не уйдет, а останется с ним, как было много лет назад. Но Нариндер в который раз от него отмахнулся и ушел. И даже посмеялся.       Оставшись стоять на коленях, он долго думал, есть ли смысл в его унижениях. Что-то трепетало в груди и заставляло прогибаться вновь. Но склонить убежденного Бога Смерти было едва ли возможно. И что осталось от их любви? Окровавленные бинты, покалеченные родные, разбитый череп, кандалы на запястьях, недосказанность и холод. Они и сами не поняли, был ли смысл в этом.       — О чем вы думаете? — хихикнул Ламберт, ударяя куда-то под ребра. На секунду задумавшись и замешкавшись, Бог Войны пропустил удар, благо, тот не сильно ранил его.       — О ерунде. О сирени, — отвечает грубо и отталкивает в сторону.       — Да, сирень опять цветет. Прекрасные цветы, — хрипит пророк, поднимаясь с земли. Шамура дрожащим взглядом следит за ним и ловит себя на мысли, что эти двое чем-то похожи. Ехидностью и дежурной улыбкой? Упертостью? Короной, что венчает обе головы, хотя должна лишь одну?       От этой похожести хочется выть. Воспоминания гложут его, и кажется, что череп трещит вовсе не от ударов, а от мыслей. Сильнее стискивает зубы и делает выпад вперед, чтобы ударить и оттолкнуть еще дальше. Еще дальше от себя, еще дальше от своего покалеченного сердца. Он не привяжется более ни к кому, не простит предательства, не отпустит смерти родных и сам не предаст своей веры. И иначе ему нельзя.

_____

      Опять сидят по разным углам зала. Опять ничья, для битвы устали оба. Ламберт крутит в руках кинжал, проверяет его на острость, будто нарочно режет руки. Взгляд Шамуры нацелен куда-то далеко и высоко, куда-то в небо, вот только потолок мешает.       — Вы еще любите его? — смеет спросить пророк, подняв нагло глаза на противника.       — Никогда не любил, — пресекает Бог, взгляда так и не опуская. Наверное, есть что-то интересное в этой громадной люстре под самым куполом.       — Любили. Я же знаю. Я вижу. Он все еще щурится и легко краснеет при упоминании вашего имени. И пусть едва заметно, но все же, — посмеялся только. Поднялся. За пару прыгающих шагов ему удалось пересечь зал, подойти максимально близко и сесть рядом. Боком к боку, так, что ощущается тепло противника. А раньше он мог лишь мечтать о столь близком контакте. Но его не отталкивают.       — Он не краснеет. Он не умеет стесняться. И сожалеть тоже не умеет, — уж слишком грустно вздыхает, теперь же взглядом упираясь куда-то в пол и лужи крови, что от них остались.       — А вы бы хотели, чтобы он сожалел? — столь глупый и неуместный вопрос заставляет епископа нахмуриться и отсесть. Но Ламберт все равно подползает, спиной прижимается к его боку, опирается на него и сидит так.       — Ты слишком напоминаешь мне его. Уйди, ягненок. Уйди, прошу тебя, — голос привычно спокоен, нет и толики агрессии или ужаса. Взгляд Бога куда говорливее. В его ярких глазах нет привычной усталости, но присутствует смятение.       — Куда я пойду? Я буду приходить вновь и вновь, пока договор со Смертью не будет выполнен, — разводит руками, корону возвращая обратно на голову.       — Ну так выполни? Я сижу так близко, мое оружие осталось где-то позади. Моя грудь и живот открыты, я не успею увернуться, — меланхолично отвечает, но за ответом его следует лишь смех.       — Это слишком просто, — фыркнул тот, будто говоря, мол, я ни так прост, мне нужны истинные сражения, чтобы доказать свою силу и правоту.       — Зато быстро. На войне все средства хороши. И, как я уже говорил, мне не понять твоего стремления растянуть собственную участь, — качает только головой, с интересом поглядывая на собеседника. Как быстро у него затягиваются раны. Сила короны этому поспособствовала?       — А я не хочу быстро, — игриво улыбается. — Я не хочу к нему, — поправляет себя Ламберт, улыбка спадает с его уст. Он страшится будущего. Сейчас особенно сильно. Он множество раз уже нарушил указы Своего Божества. Какое наказание последует за всем этим?       — А что ты хочешь? Надо было думать раньше и выбирать оптимальный вариант, — лишь дергает напряженными плечами.       — У меня не было выбора, — шумно сглатывает и прикрывает глаза. Веки вновь предательски жгутся. Нет, он не плачет. Он точно не плачет, не здесь, не при противнике. Слезы все-таки удается подавить и проглотить.       — А у меня выбор был. С самого начала. И сейчас есть, но я не могу решиться, — горько отвечает и даже голову опускает. И в глазах его вместо привычного спокойствия, мудрости и понимания видится грусть и даже страх. И усталость. Ламберт должен был избавить его от усталости, принести спокойствие и забвение, но он тянет.       — И в чем заключается ваш выбор? — корона жжется и пульсирует. Их вновь подслушивают. Пророк понимает, что должен замолчать, ведь он не хочет, чтобы вся эта информация попала к Падшему Божеству, но вместе с тем он не может умолкнуть.       — Я мог убить его с самого начала, но как убить смерть? Тогда я окружил его заботой в надежде, что пророчество не сбудется. Да, предсказан был не только твой приход, но и его предательство. Я знал, что доверять нельзя, но, сам того не ведая, привязался. И эта привязанность больно ударила мне по ребрам и мыслям. Сейчас он в цепях. Последнюю цепь контролирую я. Я сам могу ее отпустить или продолжить держать до момента, пока ты не вырвешь ее из моих рук. Но тебе этого совсем не хочется, не так ли? — глядит на собственные ладони. Как много сейчас лежит в его руках, возложено на его уставшие плечи. А он стоит и не решается.       — А что для вас легче? Отпустить и простить или держать? — осторожно касается его руки. И монах как-то замучено и шокировано глядит на этот жест.       — Ничего из выше перечисленного. Держу ради братьев и сестры. Отпустить хочу ради себя. Все так глупо складывается, — шепчет Шамура, не шипит. И в храме становится слишком холодно. — Это переломный момент, и я, также как и ты, не хочу пересекать эту точку невозврата.       — Он не отпустит тебя, пока я жив. Я не отпущу его, пока живу. Таково наше с тобой предназначение — умереть. Я умру от твоих рук. Ты погибнешь от его когтей, — помолчав с минуту, выдает Бог. И Ламберт, до этого жмущийся к нему, тихо всхлипывает. Боль сковала тело, спазм прошелся горячей волной по всем мышцам. Клинок остался в его груди. Воткнут глубоко и под неприятным углом. Кажется, достал до сердца.       — Уйди. Вернись лишь тогда, когда будешь готов к настоящему бою. Я буду ждать в своем храме, — отталкивает его Шамура, рывком вырывая клинок из чужой плоти. Кровь брызжет струями из раны, в висках гулко стучит еще живое сердце. Чувства, что непонятны, лучше оттолкнуть и пресечь на корню. Но монах и сейчас проиграл, и, подобно ситуации с Нариндером, он уже привязался к Ламберту. Привязался пока шатко и слабо, но каждая столь неординарная встреча связывает их лишь сильнее. Ламб приходит сюда ради этой встречи. И Шамура обманет, если скажет, что встречи этой он не ждет или старается избежать.       — Любить в ожидании смерти слишком глупо. Но я обнажу душу и рискну… полюбить, — в глазах Ламберта темнеет, и он едва ли различает чужие слова. Ответить на них или сфокусировать взгляд на чужом лице и вовсе становится невыполнимой задачей. Легкий поцелуй набатом отдается в голове. Но сил раскрыть глаза, оттолкнуть или вовсе прижаться нет. Невесомый поцелуй заканчивается сильным толчком в раненную грудь. Но почему-то епископ не уходит сразу, а еще несколько минут сидит рядом, прислушиваясь. И смеет встать он лишь тогда, когда противник перестает дышать. Еще одна глупая смерть.