Любовь, свободная от хуйни

— Вы это, домой без меня идите, — Миша смущённо трёт нос рукавом. — А ты куда? — спрашивает Балу, стоя на пару ступенек ниже. Миша бросает взгляд вверх и выразительно смотрит на Шуриков. Поручик равнодушно облокачивается на перила, разглядывая паутину на потолке. Его больше волнует физкультурница, которая каждую секунду может выбраться из своей норы-тренерской и сцапать прогульщиков прямо на месте преступления. — Опять с ним пойдешь? — Балунов насупливается, складывая руки на груди, — тебе обязательно к нему каждый день таскаться? Ты ж не привязанный. У тебя и свой дом в конце концов есть. Или хотя бы мой. При упоминании дома Горшенев хмурит брови, отворачиваясь. И Саша прикусывает язык, понимая, что перегнул палку. — Не могу же я у тебя постоянно ночевать. Это ты рад, что я прихожу, а твоим предкам явно не нравится моя рожа в их квартире. На это Балу ответить нечего: он хмыкает, сморщив нос, и разворачивается на пятках. — Как хочешь, Миш, но мы пошли, — он подталкивает Поручика в спину. Горшок уже собирается подниматься, когда Шура хватает его за руку, останавливая. Он сильно сдавливает худую кисть, и Миша нехотя поворачивается. Балу выглядит виноватым. — Я тебе этого раньше не говорил, но будь с ним осторожным, ладно? Не знаю, что у тебя на уме, и во что ты ввязался, но я и Пор всё ещё твои друзья. Он разжимает пальцы и закусывает губу. Пару секунд молчит, стоя на месте, и уходит, быстро теряясь в толпе. И вот пойди пойми, что он имел ввиду. Миша смаргивает и поднимается на третий этаж, перепрыгивая несколько ступенек сразу. Колени слегка дрожат от предвкушения, и улыбка непроизвольно трогает губы. Не стучась, распахивает знакомую обшарпанную дверь и заглядывает внутрь, по-детски тряхнув головой. — Можно к те… вам? — Горшок тут же поправляется, заметив, что Князев в кабинете не один. Тот махает на него рукой, и Миша обиженно поджимает губы, — чё нельзя? Андрей Сергеич смотрит на него поверх очков, и Горшенев, скорчив обиженную моську, выметается из кабинета. Опирается на ближайшую стенку и складывает руки на груди. Надо было с Шуриками валить, теперь стой тут, как дурак, побелку обтирай. Когда дверь открывается и выпускает незнакомую Мише женщину, тот зло стреляет в нее глазами и входит в кабинет. — Между прочим я мог домой пойти, — он отворачивается, показывая, что куксится и с важным видом добавляет, — С Шуриками. Князев молча поднимается со своего места и, щёлкнув его по носу, собирает монатки. — Ты бы на физкультуру сходил хоть раз — директор рвет и мечет. Забыл, как он с объяснительными приставал? Горшок мотает головой, мол, я с тобой не разговариваю. — Дело твое, но вы с Шуриками допрыгаетесь. Миша давится смешком от пошлой шутки, которую он не решается озвучить, и учитель бросает на него внимательный взгляд. — Я серьезно, Миш. Бегать за вас не стану, сами расхлёбывать будете. Подхватывает портфель и берет пальто из шкафа. — Тут останешься? — стоя в проходе, спрашивает Андрей Сергеич, обернувшись к Горшеневу. Тот пробегает мимо, замирая напротив, и Князев, смотря ему в лицо, запирает дверь. Миша чувствует, как тело бьет сладкая дрожь, и он отводит взгляд, краснея ушами. Чтобы скрыть смущение, первый спускается по лестнице — ему ещё нужно зайти в раздевалку. Андрей Сергеич курит за воротами школы, когда Горшок выходит из здания и чуть ли не вприпрыжку направляется к нему, из-за чего его тоненькая для апреля курточка развевается на ветру. Миша тянется к сигарете в руке учителя, но тот ее отдергивает. — Застегнись сначала, вон уши красные. Миша на зло не застёгивается, смотрит исподлобья и мёрзнет, как собака. В метро в час-пик как всегда полно народу. Какая-то грузная тетка прижимает Горшенёва к Андрею Сергеичу, и тот довольно блестит глазами, чувствуя грудью острые Мишины ребра. Тот сопит ему в шею и жмется ближе, доверчиво облокачиваясь на крепкое тело под собой. — Потерпи до дома, хорошо? — Князев жарко выдыхает Горшку в ухо, и тот замирает, не в силах пошевелиться. В низу живота от хриплого шёпота сладко тянет, и Миша поднимает на Андрея Сергеича большие, покрасневшие на холоде глаза, пугаясь своей чувствительности. Тот невинно улыбается, поглаживая худые бока через свитер, забравшись руками под крылья куртки. Горшенев запоздало кивает и испуганно всматривается в лица людей вокруг. Никому нет до них дела, кроме одной женщины, божий одуванчик, которая умильно их рассматривает, видимо приняв за отца и сына. Мишу передергивает, и он отворачивается, пряча нос у Князева на груди. На языке неприятно горчит, и он вспоминает непонятные слова Балу. Вот же бред.

***

Андрей Сергеич подталкивает Мишу в темное пространство квартиры. Тот замирает у самого порога, отойдя чуть в сторону и спрятав руки в карманы, напряжённо поднимает плечи, пытаясь в них спрятаться. Неловкость сковывает его тело, и Горшок пялится на спину Князева, который запирает дверь и нашаривает рукой выключатель. — Миш. Горшенев ниже опускает голову и шмыгает носом, переминаясь с ноги на ногу. Он дёргается, когда Андрей Сергеич кладет руку ему на макушку и треплет по волосам. — Успокойся уже, ладно? Он разувается и проходит вглубь квартиры, оставляя Мишу наедине с собой. Когда Князев исчезает из поля зрения, тот медленно наклоняется, развязывая шнурки и чувствуя, как тело наливается свинцом. Горшок жмурится до цветных кругов перед глазами. Вдох. Руки трясутся. Сидя на кухне у стола, Миша прячет ладони между коленями, стараясь занимать как можно меньше места и практически ничего не касаться. Князев изредка бросает на него внимательные взгляды из-за плеча и сжимает челюсти, из-за чего остро выделяются желваки. Миша чувствует себя чужим во время ужина и медленно пережевывает остывшие макароны, уставившись в одну точку. Иногда, очнувшись, он поднимает глаза на Андрея Сергеича и краснеет, замечая, что тот разглядывает его. Горшку не хочется есть, ребра начинают болеть, и ком встаёт поперек горла — становится больно глотать. Заметная дрожь пробивается в руки, и вилка в пальцах скребёт по тарелке. Миша поджимает губы, как-то отстраненно ее рассматривая. Он вздрагивает, когда Князев тёплыми пальцами сжимает его кисть, унимая нервозность. — Ешь. Он отпускает руку, и Горшок чувствует, как место прикосновения неприятно холодит. Андрей Сергеич убирает тарелки в раковину, и Миша подрывается на стуле, тихо всхлипывая, когда тот обнимает его со спины, скользя руками под свитер и поднимая его. Князев целует Горшенева в шею, и тот выгибается, подставляясь под ласки. Андрей Сергеич старается не замечать фиолетовые россыпи синяков на Мишином теле, оглаживая ладонями впалый живот и забираясь пальцами под сильно перетянутый ремень и ткань штанов. Горшок вздрагивает, шумно дышит и ерзает, отчаянно смущаясь под жаркими губами и руками, которые спускаются ниже, накрывая его пах. Он дёргается, зажмуривая глаза, но Андрей Сергеич крепко держит его в своих объятиях. — Тише, мальчик, тише. Миша откидывает голову на широкое плечо и расслабленно прикрывает глаза. Ему не страшно. Князев мягко вздергивает Горшка на ноги, сцепив руки на его груди в замок, и подталкивает к спальне. Кровать у Андрея Сергеича по-армейски жёсткая, и это неприятно лижет изнутри — вспоминается Мишина собственная кровать и отцовский тяжёлый ремень с металлической бляхой. Горшенев жмурится, стараясь прогнать все мысли из головы — ему будет хорошо, когда Князев приласкает его. Андрей Сергеич неторопливо заходит в комнату, прикрывая за собой дверь, и достает пару полотенец из шкафа, складывая их на прикроватном столике в аккуратную стопочку. Проходит мимо Миши, скрипя полом, и включает настольную лампу. Горшок щурится от яркого света — ему хочется, чтобы они занимались этим в темноте. Он наблюдает за тем, как Князев снимает с себя пиджак, оставаясь в белой аккуратненькой рубашке, которая чуть натягивается в районе груди и живота. Мише стыдно признаться, но ему нравится, когда грузное, большое тело Андрея Сергеича придавливает его к кровати. Он опускает глаза, и рот наполняется слюной: он смущённо разглядывает большой член, форма которого явственно виднеется в узких штанах. Князев выправляет рубашку, шагает к кровати и замирает напротив Горшка. Тот, как в дешёвом порно, перекатывает язык во рту и осторожно накрывает чужой пах, неумело двигая ладонью. Андрей Сергеич шумно дышит, поддерживая рубашку рукой и прижимая ее к животу, чтобы видеть, как тонкие, розовые пальцы оглаживают головку через ткань. Миша отдергивает руку, когда Князев расстегивает ремень и медленно дергает молнию вниз. Он сверху наблюдает, как Горшок непроизвольно облизывает пересохшие губы и блестит глазами, нетерпеливо гладя себя по коленям. Он пододвигается к краю кровати, когда Андрей Сергеич вытаскивает член из трусов, придерживая его у основания, и позволяет Мише наклониться и провести языком по твердой головке. Тот берет ее в рот и слегка посасывает, хватаясь за Князевские бедра. На пробу двигает головой, не стараясь заглотить член полностью и ощущая, как он приятно давит на язык. Жёсткие пружины кровати впиваются в мягкий зад и бедра, и в Мишину голову лезут слова отца о таких, как он. Колючие, злые и жестокие — из-за них Горшок чувствует себя больным и неправильным, ему не должно так нравиться, когда большой член упирается в глотку и нужно прилагать усилия, чтобы расслаблять горло и дышать через нос. Миша резко соскальзывает на пол, больно ударяясь о него коленками, и, зажмурив глаза почти до слез, берет так глубоко, как может. Только бы не думать, только бы чувствовать, как Андрей Сергеич жарко пульсирует у него во рту. Слюна скапливается в уголках губ и стекает по подбородку. Миша открывает мокрые глаза, на задворках сознания отмечая, как слиплись ресницы от непроизвольных слез. Он отстраняется и смотрит на Князева снизу вверх, ерзая в его ногах. Андрей Сергеич рассматривает чужое бледное лицо с пухлыми покрасневшими губами и влажными большими глазами с залегшими тенями под ними. Миша слишком разъебан в эмоциональном плане, и секс тут совсем не причем. Его душа размотана, он не знает, что чувствует, и судорожно ищет куда бы прибиться, чтобы почувствовать себя наконец важным и нужным. Горшенев осоловело моргает, и яркий свет от лампы жарко лижет его лицо, оставляя нежные теплые тени. Он выглядит извращенно невинно для человека, который дрожит от возбуждения и пытается незаметно погладить себя между ног. Князев понимает, что Миша плывет, когда тот, приподнявшись, забирается носом ему под рубашку и целует низ живота, прикрывая глаза. Он тихо всхлипывает, сжимая свой член и прогибаясь в спине от удовольствия. Желание становится сильнее стыда: Горшенев дрожащими пальцами расстёгивает свои брюки и скользит ладонью внутрь, обхватывая себя. Андрей Сергеич не может оторвать взгляда от руки, рвано двигающейся в трусах. Худые бедра дёргаются, и Миша глухо стонет, сжимая челюсти до скрежета зубов. Он чувствует, как все лицо горит, но не может остановиться. Князев мягко давит ногой Горшку на руку, вынуждая замереть. Тот поднимает мутный темный взгляд и тяжело поверхностно дышит. — Поднимайся. Дашь мне себя потрогать? Миша послушно встаёт на ноги, и Андрей Сергеич, сидя на кровати, хлопает по своим коленям. Сняв брюки, он боком усаживает Горшенева на свои бедра и влажно целует в шею, пока тот сладко дрожит, поглаживая себя под свитером, скрывающим все Мишины прелести от внимательного взгляда. Горшок судорожно сжимает ноги, когда Князев касается его члена. — Тише, мальчик. Раздвинь ножки, — терпеливо говорит Андрей Сергеич, жарко дыша Мише в рот и ловя его судорожные всхлипы, — вот так, молодец. Князев вытаскивает руку из трусов, специально громко хлопнув резинкой, и из-за этого звука Горшенев смущается. Неправильно это — позволять кому-то трогать себя между ног, тем более другому мужчине. Это грязно. Андрей Сергеич снимает с него трусы, гладит по животу и спускается вниз, чуть приподнимая Мишину ногу, взяв под коленом. — Такой красивый. Посмотри на себя. Горшок отворачивается, пряча краснеющее лицо на крепкой груди. Ему не нравится: только не его худые бледные бедра и острые коленки с красными натертостями и желтыми синяками. Низ живота горячо сводит от похвалы, и Миша чувствует, как в бедро упирается твердый большой член. Он скользит ладонью по нему, осторожно оглаживая через ткань, и трогает большим пальцем выпирающую головку. Сверху в волосы шумно выдыхают, Горшенев просовывает руку в чужие трусы и поднимает влажные глаза. Лицо Андрея Сергеича так близко, и он смотрит так по-отечески тепло, что Миша невинно толкается носом в чужой колючий подбородок. Он поднимается выше и судорожно прижимается к чужим губам своими, неумело скользит языком внутрь и сталкивается с Князевым зубами. Горшок старательно вылизывает его рот, жарко толкаясь в руку, которая снова накрывает его член. Андрей Сергеич мягко подхватывает его под коленями, укладывая на спину и наваливаясь сверху. Все внутри Миши протестует, когда он сам раздвигает перед Князевым ноги, позволяя ему смотреть на себя. Горшок еле сдерживает потребность прикрыться, когда тот скользит взглядом по Мишиному телу и гладит ладонью сжатое колечко мышц, не проникая. Горшенев чувствует сильные грубые пальцы и нежные губы, интимно целующие внутреннюю часть бедра. От неожиданности он хватает Андрея Сергеича за волосы и тихо всхлипывает, когда тот лижет его между ног. — Не надо, только не так, — просит Миша. Он хочет добавить, что это слишком неправильно, но снова ощущает горячий язык и захлебывается стоном, потому что тело дрожит от удовольствия. Князев толкается внутрь, и Горшенев стыдливо понимает, что ему нравится. Он не должен быть таким чувствительным: отец всегда наказывал, если Миша проявлял излишнюю эмоциональность. Он боится, что и Андрею Сергеичу будут неприятны его громкие визги, когда тот входит в него большим пальцем. — Не стесняйся, я хочу слышать, что тебе нравится. Горшок выгибается, зажмуривая глаза, и дрожит от осознания, что его впервые в жизни принимают таким, какой он есть. Миша закрывает горящее лицо, кончая себе на живот. Он сводит ноги, подчиняясь удушливому стыду, и Князев успокаивающе гладит его по бедрам, утыкаясь носом в сведенные коленки. — Хороший мальчик, — Андрей Сергеич медленно отстраняется и берет приготовленное полотенце, проходясь по Мишиному животу. Тот смотрит на него уставшими, влажными глазами и разводит ноги, чтобы Князев вытер его и там. Горшенев садится на кровати и утыкается носом в чужое крепкое плечо, пока Андрей Сергеич ищет на столе мятую пачку и зажигалку. Достает одну сигарету и устраивает между зубами, прикуривая. Он затягивается, выдыхая дым в противоположную от Миши сторону. Блики от лампы играют на его лице, создавая мягкий светящийся ореол. — Будешь? — и Горшенев припадает к кончику, задевая губами мозолистые пальцы. Они курят одну сигарету на двоих, и Миша чувствует, как постепенно успокаивается, наслаждаясь теплом чужого тела. Он укладывает голову на Князевское плечо, упираясь в него подбородком, и шумно сопит, прикрывая глаза. В груди впервые ничего не болит.