Головастики-2

На улице темнота и ливень — капли с силой и шумом разбиваются об асфальт, машины, здания, окна. В ванной — набирается вода, и потянувшись за чашкой, чтобы налить себе попить, Юнджи останавливается, замерев у кухонного шкафа с протянутой рукой. Где-то в джунглях сейчас, маленькие, ядовитые, разноцветные лягушки мокнут, сидя на листиках, уставившись непроницаемо чёрными глазками прямо перед собой. Без включенного света, компьютера, без телефона, Юнджи остро чувствует холод, пустоту, одиночество. В жизни, пожалуй, не хватает переломных, судьбоносных, ярких моментов, когда они происходят — громом среди ясного неба, не оставляя сомнений, чётко, конкретно, катарсисом, масштабным событием, трактуемым однозначно. Если бы сейчас отключили электричество… Если бы Юнджи панически боялась грозы… Если бы нашёлся какой-нибудь существенный повод, толкающий, вынуждающий, она бы наверняка собралась и пошла бы к Чимини. Зонт, такси, прыжок через лужу, розовеющий кончик носа, искусанные в ожидании губы. Можно же приехать к своей девушке просто так? Можно же без предупреждения? Попросить приютить, обнять. Разделить постель на совместную ночь. Занять соседнюю подушку. Вдыхать запах её волос. Согреться теплом её тела. Слышать и ощущать каждый вдох и выдох, прижавшись. С Чимини… Всё было невнятно. Разговоры, смех, намёки. Касания — случайные, или же нет? Флирт, либо показалось? Встречи — не свидания? Чимини, жующая полосатую трубочку вместо того, чтобы пить колу и есть лапшу, с жалобами на то, что ей всё не вкусно, и место разочаровывающее, с грязью по углам и банальной музыкой на фоне, и стулья жёсткие, и сквозняк, и официантки неприветливые, и… — Что тебе вообще нравится тогда? Юнджи помнит, как скрещивала в раздражении руки на груди, сжимая пальцы с такой силой, что кольца впивались в кожу. — Ты, — пожав плечами, младшая опускает взгляд вниз, в стол. Совершенно не в тему играет «See you again» с прилпчивым «Ok-ok-ok-ok-ok-ok-ok», и никаких ангелов, спустившихся с небес, свечей, роз, покрасневших щёк, трепета. От волнения подташнивало, кусочки овощей застыли под жирной плёнкой бульона. — Как кто? Человек? Подруга? — Девушка, — перестав терзать трубочку, Чимини отодвигает стакан, подпирает подбородок раскрытой ладонью. — Можешь представить нас вместе? — Могу. Закрывая глаза, Пак улыбается, не размыкая пухлых губ. Главное впечатление, образ, остающийся и сохраняющийся в памяти после каждого раза — её красивая улыбка, будто сосредоточение добра и сострадания всего мира, обещающая, подаренная, кратким мгновением, часто повторяемым, но — не насмотреться. — Хорошо. Они не прыгали с обрыва в шипящие волны. Не стояли на горе под полной луной. Не лежали в цветочном поле. — Пойдём отсюда? — потягиваясь, Чимини наигранно спокойна. Жестом подзывает официантку, вежливо просит счёт, что они оплачивают пополам. Они молчат по дороге до метро, медленно шагая, и с каждой секундой происходящее всё сильнее напоминает абсурд. Было бы здорово — взрыв эмоций, кровь из носа, откровения, слёзы, поцелуи. Стоя на перроне в ожидании поезда, Чимини обнимает на прощание — крепче, чем обычно, и как будто бы ей грустно и не хочется отпускать. Юнджи машинально касается длинных, слегка вьющихся прядей — распущенные волосы развеваются из-за искусственного ветра под землёй, потоков спёртого воздуха. Шумно. Людно. Не стоит вызывать подозрений у гомофобно настроенных посторонних, словно у них тут с Чимини… Что-то. — Мне пора. — Угу, — отстраняясь, младшая отворачивается, лезет в карман за наушниками. Никакого драматичного бега в слоумо — обратно. Пропущенных поездов, сбивчивой, искренней и пламенной речи. Радости. Юнджи насыпает соль в ванну, раздевается, погружается в воду с головой, вспоминая дальше. Потом… Энергичная, приставучая, игривая Чимини вдруг превратилась в кусок льда, с которым пришлось чуть ли не заново знакомиться. Сдержанная, подбирающая слова, осторожная. Редкие встречи в выходные — в кино, в океанариуме, в музее. Долгие, задумчивые, изучающие взгляды Чимини — ни на экран, ни на рыб, ни на картины. — Прекрати пялиться. — Меня так раздражают твои бесформенные штаны. — Что, прости? — У тебя ведь потрясающие ноги. Совершенно внезапное заявление, на что Юнджи фырчит недоверчиво, не зная, как реагировать. Очередной поход в кино, поп-корн, поднятый между ними подлокотник. Юнджи устраивается удобнее в кресле, небрежно закидывает ногу — на ногу Чимини, что слева от неё, и та кладёт руку на колено, оглаживая, скользя пальцами под, потирая. — О чём ты сейчас думаешь? — намеренно касаясь губами кожи у уха, Юнджи опаляет дыханием. — О тебе без штанов. Они всё ещё раздражают, извини. — А если бы я была в юбке? — Тогда бы нас выгнали отсюда нахер. — Слова, слова… — Юнджи пытается отодвинуться обратно, но цепкая хватка не позволяет. — Отпусти. — Онни… Правда, идеальные для меня ноги. Твои. Оставь. — И как вот это понимать? — Ты… Многое для меня значишь. В фильме — красочный, огненный взрыв. Во рту — химический привкус фаст-фуда. В бар на встречу с общими знакомыми они приходят не в качестве пары. Впрочем, даже без досконального выяснения всего между собой, их и без того подозревают и принимают за давно спевшихся во всех смыслах, подначивая и подкалывая. Чимини пьёт алкоголь, вновь громкая, смеющаяся, флиртующая. — Мне нужна какая-то определённость. Улица, рассвет, Юнджи трёт глаза, и её запястья мягко окольцовывают — Чимини тянет на себя, кладёт руки себе на плечи. — Это… Сложно. — Ну и зачем тогда… Близко, практически соприкасаясь грудью. Пульс стучит в висках вместе с головной болью. — Ты уникальная. Хрупкий, нежный цветок, особенная, — Чимини обводит приподнятую бровь, усмехаясь над выражением лица. — Ой, да, сильная и независимая крошка. Я боюсь тебя сожрать, онни. — Ну, раз боишься, то пока. — Господи. Не поверишь, но я совершенно не помню, как целоваться, серьёзно. — Ты? — Ага, невероятно… Чимини накрывает верхнюю часть лица Юнджи ладонью, робко, невинно, по-детски прижимается. — Так, погоди, как это делается-то… Ну, не обещаю чего-то фантастического, конечно… Мне, кстати, твой нос очень нравится, и… Ах, алкоголь ещё этот дурацкий. Не дыши? Аккуратный поцелуй в нос, в щёку, старательное выцеловывание губ, и когда Юнджи целует в ответ, приоткрывая рот — Чимини задыхается и жалобно стонет. — Что такое? — прерываясь с влажным чмоком, Юнджи гладит по спине. — Изоляция аффекта закончилась. Блять, мне уже сегодня на работу и… Месячные. Мы ведь не в последний раз?.. — Наверное. — Отлично, повторим тогда, — кивая, Чимини склоняяет голову на бок и снова целует, глубже, дольше. — Тебе вроде ехать надо, нет? — Надо… В переписках после — не упоминается произошедшее. Приглашение в гости — словно первое официальное свидание, с развлекательным шоу на фоне, с едой, чаем, спиртным, дружеским, тёплым разговором и синхронным засыпанием в обнимку. Посреди ночи Юнджи приходит в себя из-за того, что её раздевают. Без пошлого облапывания, Чимини расстёгивает застёжку и через рукав вытягивает нижнее бельё, оставляя в футболке. Снимает носки и бережно трогает ступни, проверяя, не холодные ли. Укрывает одеялом, кладёт телефон на стол, тихонечко уходит умываться и, вернувшись, ложится рядом, утыкаясь лбом в спину. По сути, ничего сильно и кардинально не поменялось. Чуть откровеннее, чуть доверительнее, держась за руки во время прогулок. Сидя на траве в тени дерева, Юнджи плетёт косички Чимини, что дремлет на её бёдрах. — Как у тебя дела? — Взрослая жизнь отстой, — бубнит младшая. — Могу я тебя укусить? — Нет. — А засосы ставить? — Прямо сейчас? — Гипотетически. — И зачем? — Зануда. — …А ты как относишься к засосам? Тебе нравится? — Ага, хоть сто. — Звучит как мазохизм. — Это другое. — Собственнические метки? — Нет, больно-приятное. Как… Как скучать по тебе. — Странный ты ребёнок. Чимини срывает травинки, чтобы сплести кольца. …Вода стекает с волос и тела на дно ванной. Почему бы и да, почему бы и не поехать к Чимини, та наверняка ещё не спит, полуночничая. Она же убеждала, что ждёт в любое время и всегда готова принять, и… Под знаком вопроса осталось неизвестным, что там дальше — после поцелуев, томных и плавящих. Это дружба с бонусами, или нет. Они оставят всё как есть, или… Чимини открывает дверь, в пижаме, в тапках, и у неё непроизвольно вырывается: — Ёб твою мать. Юбка. — Добрый вечер. — Я диспе… Охуеть, онни. Я говорила, у тебя обалденные ноги! Боже, проходи пожалуйста. Только не заходи пока в спальню, ладно? — Почему? — Эм… Сегодня был тяжёлый рабочий день. — Так… — И мне нужно было… Пф-ф-ф, это неловко. Мне нужно было снять напряжение. Я… — Мы с тобой встречаемся. — Да. — И вместо того, чтобы позвонить мне, ты… Окей, забей. — Ты ревнуешь меня к игрушкам? — Вовсе нет. Просто тебе и в голову не пришло, что возможно иначе. — Стой, погоди… — Ты только и делаешь, что говоришь. — Обобщение и обесценивание, класс. — Мне уйти? — Вот этими ногами? Нет. Подожди немножечко, я наведу порядок и мы займёмся всем, чем ты захочешь. — Что же там такого криминального или стыдного? И почему только тем, чем хочу я? Ты уже не хочешь? — Хочу, конечно. Давай… Сядем и разберёмся. — У меня создаётся впечатление, словно меня у тебя как будто бы и нет. Ты не позволяешь себе что-то сделать, никакой, блядь, конкретики. — Сейчас мы выпьем воды, чтобы успокоиться… — Вода поперёк горла уже и повсюду, хватит. Чимини щурится, явно закипая, медленно выдыхает. — А, то есть вот такие капризы. — Это не… — Угу. Ясно. В кровать, онни. — У тебя же там… — Ничего, пригодится, — сладко улыбаясь, Чимини шлёпает, подгоняя. — Идём.