Головастики-2

Юнги в ужасе от того, какие создаются контрасты. Разум подкидывает приятные воспоминания, призрачные и обрывистые, и чувствуется это так, будто их у него забирают. В реальности события закончились, завершившись, в памяти — блекнут, и на панике кажется, что подобное не повторится больше, вообще — никогда, ни разу. Прокручиваемое в голове, оно всё кажется лишь сном. Он на уроке по терапевтическому рисованию ведёт влажной от краски кистью по холсту, оставляя красный след, текущий и впитывающийся в бумагу. И вот это — так похоже на обжигающие, мокрые мазки языка Чимина, что Юнги зависает, опалённый внутренним жаром. Томящийся и плавящийся, окунает кисть в ёмкость с водой и затем проводит по ней пальцем, проверяя, насколько чиста — мириады крошечных брызг окропляют лицо при этом. Что, кстати, тоже напоминает и похоже на нечто, связанное — какая неожиданность — снова с Чимином. — Пожалуйста, подари мне несколько своих стонов? Юнги решался на откровение весь вечер, метаясь между «вот сейчас» и «не сейчас», каменной статуей восседая на кухне и наблюдая. Сначала Пак мыл руки, потом обнимал, потом ужинал, нахваливая еду и расспрашивая, как прошёл день. — Привет. На здоровье. Отлично. Мин всегда немногословен и односложен. Он с трудом справляется с обуревающими эмоциями и не понимает, откуда их столько берётся. Почему от улыбки — сердце дрожит в груди? С каких это пор он раскладывает ужин по тарелкам — как в ресторане, протирая краешки, каёмки — салфеткой? Отчего вино такое вкусное, а смех Чимина — лучший звук в мире? — Наверное, я схожу с ума, — пробормотал он, подходя сзади и зажимая у раковины как какой-то подросток. И потом то нелепое про «подари стоны». Добрый вечер. Чимин медленно поворачивается, сияющий от радости и довольства. Предвкушающе прикусывает губу и смотрит пристально, забыв про посуду. — Хён просит? Юнги остаётся только кивнуть. Он видится себе отчаявшимся и жалким. Ничтожно подсевшим на низменные удовольствия бренного мира — алкоголь, секс, что ужасно банально. И невероятно прекрасно — когда мягкие ладони касаются щёк, тёплые и влажные. В других обстоятельствах, при других условиях, это было бы дискомфортно, наверное? — Хён просит, — восторженно шепчет младший и дразня — коротко лижет кончик носа. Отвратительно. Возбуждающе. — Мы… — Закончим сначала здесь, ладно? — Но я весь день ждал, — вырывается непроизвольно. — Мне было тебя… Мало. Мало — видеть спящего Чимина, свернувшегося в клубок. Мало запаха его парфюма, витающего по квартире. Юнги тянется через него, чтобы выключить воду, вжимаясь теснее. Чимин в этот момент перестаёт дышать, закрывая глаза и будто напрашиваясь на поцелуи. Робость, смущение от желания обладания проявляется в осторожном и сухом чмоке. Чимин хмурится на это, обвивает ногой — бедро, лезет пальцами под футболку и раскрывается телом, губами, поощряя первым стоном. А дальше — адреналиновый приход, пелена перед глазами и вся логика, здравомыслие — остаются на полу вместе с одеждой. Чимин смеётся, тихо и нежно, покусывает и нетерпеливо потирается, подставляясь. — Как ты хочешь меня сегодня? — Сильно. Юнги уверен — если он сейчас остановится, то умрёт. От перевозбуждения и горя. Он не помнит, когда и как они оказались в постели, но благодарен той версии себя, что минутами раньше руководила процессом. — Не больно? Скользкие от смазки пальцы движутся быстро, задевая особо чувствительные места, отчего всё внутри трепетно сжимается в пульсирующем ритме. Задыхающийся от наслаждения Чимин под ним не сразу осознаёт вопрос, отрицательно мотает головой и жалобно хнычет: — Я сейчас кончу. Такой уязвимый, красивый. Он приподнимает нижнюю часть тела, напрягая живот, раздвигает ноги шире — от этого зрелища в голове что-то коротит, замыкает. Похоже на то, как было с красками и кистью. Наклоняясь, Юнги заменяет пальцы на язык, и Чимин стонет так громко и так долго, сминая простынь, что Юнги стонет в ответ, не сбавляя темпа. — Пойдём ещё рисовать? — спрашивает Тэхён, догоняя в коридоре — вприпрыжку. — Нет. — Но, хён! — Нет. — Почему? «Потому что это вызывает во мне безотчётное желание трахать Чимина, вот почему» — не произносит Юнги вслух. Дома он вешает картину — в спальню. Без рамки. Прямоугольное полотно густо залито красным.