Головастики-2

Чимин не знает, как называется эта кровать — она больше, чем кинг сайз, круглой формы. Лёжа на ней, он выгибается, стискивая простынь в кулаках, и видит перевёрнутый мир через панорамные окна — Сеул светится ночными огнями. — Юнги, Юнги… — Да? — У меня кружится голова. — Посмотри на меня? Юнги тяжело дышит, перестав двигаться в нём и на нём. В карих глазах мечется беспокойство. Чимин впадает в транс, не моргая и завороженно оглаживая его влажную от пота кожу лица. — Юнги-я… — Не тошнит? — Я люблю тебя.

*

В суете дней легко потеряться. Чимин вечно куда-то спешит, спотыкается, падает, встаёт, и — взахлёб, сполна, вновь в гонке и в испытаниях на прочность. Он не успевает привыкнуть к отражению в зеркале с новым цветом волос — и меняется снова. Нижняя губа лопнула, ранка саднит, из неё течёт кровь. Он машинально облизывается, кривится — это будет мешать, но и это пройдёт. Чимин поёт «Life goes on» с утра и чуть не плачет от счастья, когда Юнги крепко обнимает сзади и мурчит в ухо: «М-м-м». А затем предлагает поставить весь мир на паузу. Тэхён спрашивает, куда они собрались, и Чимин, звонко смеясь, сбегает без объяснений. Это началось давно. Доводы пьяного хёна звучали одновременно с загибанием пальцев: — Один из способов избавиться от стресса — секс. Второй — замедлиться. Чимин тогда заинтересованно приподнял брови. Не просто же так Юнги об этом ему говорит? — Медленный секс? — Именно. Я думаю, нам это нужно. Нужны ли были Чимину бесконечные поцелуи следующей ночью — в машине, припаркованной под землёй? Звуки их соприкасающихся губ заглушала музыка из колонок. Кондиционер не справлялся, одежда липла к телам. — Хён… — Ты весь мокрый. — Из-за тебя. — Мне прекратить? — Нет. Узор из роз на стенах в мотеле, красные розы — в ведёрке для шампанского на столе. Лава лампы, похожие на анальные пробки. Юнги трахает с оттяжкой, слабо дрожа, и Чимин бездумно впивается ногтями в мышцы на его руках, умоляя ускориться. Это похоже на сон во сне, потому что это не похоже ни на что другое, из происходящего извне. Запах сигарет и цветов остаётся с ними даже после того, как они вместе принимают душ. Волшебные моменты. Разнообразие в рутине. Оргиастический экстаз. В домике из дерева — в французском стиле — Юнги восторженно разливается терминами, гладя перила. Чимин залезает в альков в ночной сорочке, воздушной и кружевной, обнажает грудь. — Ты ляжешь ко мне, задёрнешь занавески и уделишь внимание соскам. — Слушаюсь, Господин. Не торопясь. Заласкивая до протяжных стонов. Чимин потом идентифицирует себя как гору выглаженных шёлковых лент, Юнги — засыпает в гнезде из подушек. В очередной квартире, снятой на сутки, из которых они проведут в ней всего часа полтора, Чимин разгуливает обнажённым — если не считать тонкие цепочки, покрывающие тело от шеи и до лодыжек. Без одежды, косметики — в естестве. Не тщательно сформированный образ, фигурка на сцене, картинка на экране, а настоящий. Его татуировки, его синяки, его раздражение на коже и в голове. Юнги помогает ощутить себя живым, ставя засос на внутренней стороне бедра. И приятно, хотя бы иногда, быть уставшим из-за секса, а не от рабочих дел. — Ой, здесь целая коллекция фигурок из стекла, оказывается… ЮНГИ! Это же буквально glass animals! — Ты только сейчас заметил? — Перезагрузка завершена, и теперь я могу замечать замечательное. И мечтать о новом. Найди убежище с.. камином? Наедине они разговаривают только о личном. О мыслях, эмоциях, физическом и психическом здоровье. Карьера и быт — табу, чтобы отношения не превратились в исключительно дружеские, чтобы не воспринимать только как коллегу, чтобы не стать братьями на века. В общежитии и в окружении близких друзей они нежная, но сдержанная пара, рассуждающая об универсальности вилколожек. На публике — легендарные «те самые». В кровати с балдахином — Чимин размазывает чёрную подводку на глазах и плавно двигается, исполняя приватный танец сидя на члене. Юнги проливает на себя чай с корицей. — А вот в этом пентхаусе я бы остался жить. Что скажешь? Тебе нравится? Юнги обходит комнату за комнатой, постукивая пальцем по губам. — То есть ты не думаешь о том, как трахнуть меня на столе или в коридоре… — Удобная планировка и хорошее расположение. Если мы съедемся, я смогу тебя в каждом углу трахнуть. — Медленно? — Медленно. — Ну купи, пусть будет. — А ты? Ты… будешь? — Трахать тебя тут? — И это тоже. — Ты хочешь съехаться. — Да. — И зачем нам столько спален? — Для тебя, для меня, для нас, и для Чонгука, к примеру. — Почему Чонгука? — Он чуть вафлей не подавился, когда сунул нос в открытое письмо с нашим райдером для запланированного выходного. И сказал, что это отвратительно и мило, как ебля божьих коровок или капибар. — Мы должны это сделать. Переехать. Опробовать все вертикальные и горизонтальные поверхности и пригласить Чонгука. Сказать ему, где мы ебались как еноты, а где как рыжие панды. — Мне выдры больше нравятся… — Юнги! — Мы потрахаемся как обычные люди. У себя дома.

*

— Я люблю тебя. — Чимин опускает колени на искусственный мех, покрывающий каменную плитку. У них есть чёртов камин и нудные лекции Намджуна об экологии. Коллекция эксклюзивных вин, регулярно опустошаемая и пополняемая Тэхёном. Две гардеробные, где каким-то образом материализуется одежда Хосока. Сокджин опять привёз им ящики с клубникой. Чонгук, разгуливая с зубной щёткой во рту, невнятно вопит, застукав их в гостиной. Широкая ладонь Юнги опускается на макушку Чимина, медленно поглаживая. Они оба в пижамах, на диване — плед и раскрытая книга. — Что происходит? Я же просил не при мне! Чимин оборачивается через плечо, обнимая Юнги за ноги. — Я пришёл, чтобы уложить хёна спать в кровать. В его собственную. — И вдруг решил помолиться? — Это, знаешь ли, очень помогает избавиться от стресса.