Придворная жизнь императорской свиты [3 том]

Был уже вечер, когда тепло одетый для выхода в свет Густав сидел в своем кресле и озабоченно наблюдал за нарядным Людовиком, что безостановочно крутился перед своим зеркалом, не в состоянии правильно для себя закончить вечерний туалет. Он раз за разом укладывал свои волосы, поправлял перья на светлой шляпе, перевязывал шейный платок и складывал кружевные манжеты в однородные складки на сверкающих бриллиантами запястьях, пытаясь привести свой внешний вид к совершенному идеалу, но каждый раз ему что-то в себе не нравилось, заставляя снова и снова возвращаться к изменениям, которые превратились для него в порочный круг беспокойства и волнения, из которого он никак не мог наконец-то выйти, уложив все так, чтобы ему это нравилось. В двери постучали, привлекая этим звуком внимание Кампа. Прозвенел колокольчик, по которому внутрь вошел лакей, кивнувший графу. - Луи, - вздохнул на это Густав, посмотрев на возлюбленного в его сверкающем наряде, подаренном им на Рождество, - у нас не останется времени на то, чтобы ты похвастался своим костюмом перед другими зрителями, - поднялся и сочувственно подошел к нему. – Давай выедем сейчас? - Я хорошо выгляжу? – беспокойно повернулся к нему. Приятель неторопливо прошелся по нему печальным взглядом: - Ты выглядишь как фарфоровая игрушка… - вернулся к серым глазам. - Х-хорошо, - судорожно кивнул и быстренько поправил белые перчатки на своих руках. – Я, - мимолетно повернулся к зеркалу, окончательно пригладив волосы и распушив кончик пера на шляпе, - я готов, - решительно направился к двери. - Ты не возьмешь с собой лекарство? – с состраданием пошел следом. - Зачем? – обернулся. – ТЫ же со мной будешь. - Но я – не лекарство… Людовик не обратил на эти слова внимания, предпочитая думать наоборот: слова и объятия Густава всегда действуют на него быстро и бесповоротно, в то время как действия успокоительного еще нужно дождаться. «Если мне станет плохо – он успокоит меня и все снова будет хорошо,» - решил про себя нориец, выходя к лестнице, на самом деле не воспринимая возможность того, что ему поплохеет, серьезно. Что может случится с ним в театре? Там же будет столько разных людей, которым можно показать свой шикарный бриллиантовый костюм. «Они просто не смогут не обсуждать меня, - печально ободрял себя Людовик. – То, как я сверкаю. От меня весь спектакль будут лучики идти. Они точно меня заметят. Тем более в первой ложе, - пригладил лацканы. – И по соседству с графом Кампом. Последнее время все только о нем и думают, - взглянул на друга в его обычном синем наряде. – В темном, он сразу затеряется на нашем месте, а вот я, - выпятил грудь, пытаясь найти в себе прежнюю гордость. – Я буду сверкать. Светлый костюм точно будет выделяться. А если на меня попадет свет – я точно снова буду пускать лучики. И все меня увидят. Все будут меня обсуждать. Мой костюм, эти бриллианты, их стоимость, щедрость Густава и мое лицо. Я же еще красив?» – посмотрел на любовника, что с печалью и состраданием глядел прямо на него, в одно и то же время наслаждаясь этой волей к гордости, что шлейфом шла за Людовиком, но и страдая от того, что в глазах этого самолюбия виднеются слезы, которые всеми силами удерживаются внутри. - Густав, я красив? – тихо спросил его нориец, уже спускаясь с лестницы. - Ты бесспорно красив, - с сочувствием поджал губы: - Но… Ты все еще печален. Людовик грустно улыбнулся, надевая на себя маску воспитанного радушия. Приятель отвел взгляд, не желая чувствовать боль от этой лжи, которую пытается выдавить из себя его близкий человек: - После театра, мы можем еще погулять по Руктале, - повел его дальше к подъездной дороге. – Хочешь, в парфюмерный магазинчик зайдем, или к моему портному в лавку? - посмотрел на него. – Взглянешь на большие отрезки его тканей. Может быть, тебе еще что-то понравится. Хочешь погулять потом? Людовик взволнованно кивнул, искренне надеясь, что после театра у него будет хорошее настроение и общее самочувствие: - Только недолго, чтобы ты не замерз. - Не волнуйся. Я заказал у Готье пару ваших блюд, так что я хотел бы вернуться, пока они еще будут теплыми. - Ощущение, будто ты балуешь меня сегодня… - чуть смутился. - Разве? – не понимал, что такого необычного он делает. По дороге в театр, Людовик все еще немного переживал за безупречность своего внешнего вида, что вынуждало его постоянно что-то на себе поправлять. Но как только они прибыли и вошли в холл, повстречавшись взглядами с другими гостями этого места, молодой нориец начал медленно расцветать. Он выдвинул грудь, поднял подбородок и переменившись во взгляде взял Густава под руку, начав вальяжно идти с ним по лестнице, давая бриллиантам на его плечах захватывать и отражать свет множества свеч на канделябрах и хрустальной люстре, привлекая своим блеском всеобщее внимание. Людовик поглядывал на заинтересованных посетителей театра свысока, так будто бы они ничего для него не значили, и вообще для него не существовали, однако ему было важно, чтобы они смотрели именно на него, чтобы отблески его диамантов скользили по их дорогим нарядам, чтобы они шушукались между собой, чтобы обсуждали его, чтобы думали о том кто он такой и почему он так богато одет, ведя с собой под руку самого графа Кампа, что на его фоне выглядел темной лошадкой, предпочитающей прятаться где-то в тени. Густав же, замечающий такие перемены в перемене возлюбленного, с лаской поглядывал на его горделиво поднятый подбородок, вздернутый нос и снисходительный взгляд, посылаемый всем остальным. Такая обычная ранее гордыня, сейчас казалась хрупкой, словно тонкий фарфор. Людовика хотелось поддержать в его хвастовстве перед обычными людьми, не скрывающими интереса к его личности. Хотелось что-то такое сделать или сказать, чтобы его образ для них стал еще важнее и величественнее. - Как тебе обстановка, друг мой? – вальяжно подыгрывал ему граф, мимолетно оглядывая толпу и интерьер. – При дворе несколько светлее, не так ли? - Да, несомненно, - взволнованно кивнул, не особо желая сейчас вспоминать императорский дворец, а с ним и императоров, то, что они с ним делали. – Жалко, что королевскую ложу уже заняли до нас… - непринужденно положил вторую руку на его предплечье, желая ощутить его надежное плечо и поддержку от предыдущих мыслей. - К сожалению, мы решили посетить данное мероприятие слишком внезапно, поэтому, только первая ложа, - посмотрел на него: - Не переживай, в следующий раз, я забронирую нам королевскую. - Хм, - звонко и капризно отвернулся от него, умиляя таким поведением Густава, сам собою не понимая, что создает для окружающих вполне ясную картину его места в жизни этого богача. Впрочем, для Людовика сейчас особо и не было важно, как же именно окружающие их люди будут воспринимать его персону, было важно лишь то, что они смотрели на него и обсуждали все это. Пройдя в свою ложу, которая изначально была забронирована совершенно другими людьми, нориец с важным видом подошел к периллам и величественным взглядом окинул весь партер, балконы, будто бы невзначай ознакамливаясь с сегодняшней публикой, на самом деле во всей красе показывая им свой сверкающий в тусклом свете костюм, и оценивая как много людей на него смотрят в этот момент, переговариваясь со своими соседями, прикрыв веерами губы. Густав замечал такое поведение с некоторой лаской и покоем: «Мой родной Людовик… Так любит хвастаться… - с облегченным вздохом прошел к нему и опустился в левое кресло, подальше от сцены, все еще наблюдая за снисходительным взглядом своего возлюбленного. - Нужно было ему и шляпу с бриллиантами заказать, - поправил полы кафтана, сбрасывая их с коленей, - а то он только плечами своими кичится». Охрана наблюдала за таким поведением без особого энтузиазма. Прекрасно помня о своих обязанностях и долге, особенно после тех нелестных слов, которые им сказал сегодня Густав, все же напоминая для чего именно он их держит, мужчины подошли к своему господину и сказали на ухо о том, что такое заметное поведение может быть небезопасно. - Когда представление начнется, вам лучше сесть чуть дальше края, - тактично осведомил один из них. Людовику эта новость явным образом пришлась не по душе. В его планах было оставаться самым заметным и сверкающим на протяжении всего спектакля, до и после него, а тут… Скрепя сердцем, он все же согласился отодвинуться от балкона на полметра, собираясь оставаться видимым для их яруса и всех, кто выше. - А пока представление не началось, - с долей недовольства отвернулся он от своего сопровождения, вернувшись к самолюбованию перед толпой, - я останусь тут, - невзначай вскинул головой, встряхивая пушистые перья на своей макушке. Однако долго этой уединенной атмосферой, их компания наслаждаться не смогла. Совсем скоро, к ним начали заходить разные люди из лож рядом и напротив, дабы самолично поприветствовать графа Кампа и его немногочисленную свиту, которого так нечасто можно было увидеть в людных местах. Людовик встречал всех этих людей с особенной важностью своего лица и вообще марен, будто бы это не Густав, а сам он был тем самым загадочным графом, с которым многим хотелось заиметь полезное знакомство. Он величественно им кивал, пожимал руку и как-то непринужденно оглядывал, будто бы оценивая дороговизну их костюма. Истинный граф, наблюдая за всем этим поведением, в какой-то момент даже позабыл о том, что еще час назад он видел в серых глазах зачатки слез. Людовик по-настоящему увлекся своей игрой в важную особу, своей гордыней, хвастовством сверкающим костюмом и их положением над всеми остальными. «Если бы Кристофу удалось договориться с теми, кто забронировал императорскую ложу, то Луи бы светиться от радости начал,» - с лаской улыбнулся он приятелю, что с величественным видом снова оглядывал партер. Раздался негромкий стук в дверь их ложи. Густав с Людовиком обернулись, любопытствуя кто же это к ним еще пришел. Та приоткрылась, являя им давнюю знакомую: - Такая неожиданная встреча! – весело заглянула к ним графиня Комре. – Друг мой, вас так не часто увидишь в подобных местах! – прошла вглубь. - Ну что вы, - приветливо поднялся ей на встречу граф и мимолетно поклонился. – Просто мы с Людовиком решили приобщиться к светской жизни. В конце концов, сколько же еще можно нам сидеть в одном дворце? - Правильно, - точно подметила та пальцем. Нориец этой компании рад не был, однако, если она все равно скоро уйдет на свое место, то он мог немного потерпеть ее присутствия: - Ваше сиятельство, - сдержанно склонился, не поворачиваясь к ней полностью. - И вам здравствуйте, друг мой, - кивнула она в ответ. – Как ваше самочувствие? Я видела, как к вам сегодня доктор заходил, - обеспокоенно вернулась к Густаву. - Он лишь принес нам лекарства, - легко выдал блондин и отвернулся к залу. - Все ли в порядке? – чуть притихла девушка, переговариваясь с женихом. - Да, мы все держим под контролем, - слегка кивнул он. – Не переживайте. У нас все в норме. - Буду надеяться на это, друг мой. Дальше их разговор коснулся светских тем, участвовать в которых у Людовика не было никакого желания, так что он продолжил коротать свое время до начала спектакля, наблюдением за располагающимися внизу людьми, с которыми он периодически встречался взглядами, удовлетворенно понимая, что они на него поглядывают, показывая свой явный интерес. За таким занятием прошло около пяти минут, прежде чем молодой человек начал замечать, как по партеру ходят какие-то люди и гасят расположенные на стенах свечи, уверенно погружая нижний этаж во мрак. Такая деятельность мягко говоря насторожила Людовика. Еще больше она его насторожила, когда исчезновение огней распространилось и на бельэтаж, где они с Густавом находились, на балкон, другие ярусы зрительских мест. Встревоженно обернулся на собравшуюся тут компанию, двое из которых все еще продолжали оживленно о чем-то говорить. - Ваша милость, - прошел к боковому канделябру один из слуг, - представление сейчас начнется. Займите свои места, - начал накрывать гасильником каждый из огоньков, уничтожая его жар и свет, дающий блондину столько чужого внимания. Неспокойно взглянув на партер, все еще жужжащий под ним кучей разных разговоров, молодой человек отступил от балкона и, под руководством Мартина, занял свое кресло, стоящее немного поодаль от поручня. - Ох, представление уже начинается, - встревоженно заметила это графиня, мимолетно посмотрев в направлении сцены. – Друг мой, вы же не будете против, если я немного задержусь? – мимолетно обратилась к Людовику, который даже не понял, что это говорили ему. – Мне нужно еще пару слов сказать, - взглянула на Густава, решительно взяла его под руку и прошла к его месту, возле которого лакеи подсунули ей еще одно кресло. – Так вот, - села она со своим женихом, по другую руку от норийца, дабы не загораживать ему сцену своей персоной, - предложение графа Заристого очень притягательно, - продолжала негромко говорить она жениху, действительно увлеченного этой речью, - но мне кажется, что с нашим объединением, мы могли бы… Людовик посмотрел в их сторону. Эта оживленная беседа, в которой мелькали такие существенные фразы и действительно весомые слова о каких-то договорах, контрактах и деньгах, продолжалась без малейшего внимания к его, казалось еще минуту назад, так важной и заметной персоне. Казалось, что с уходом света, его перестали замечать даже самые близкие для него люди. Густав, до этого подыгрывающий и улыбающийся ему всей своей душой, отвернулся сейчас только к своей подруге, заинтересованно отвечая чем-то на ее мысли. А графиня повернута только к графу, не замечала даже спектакля, который должен был вот-вот начаться. Людовик, в одночасье остался тут совершенно один. Никем не замеченный, никому совершенно не нужный и даже ни капельки интересный. Голова опустилась сама собой, а дурные мысли вновь заполонили всю голову: «Я так выряжался… - тихо плакал он внутри, не понимая за что его наказывают этим одиночеством. – Я хочу быть важным! – отрешенно закрыл он глаза, чувствуя как сердце протыкают десятки спиц. – ПОСМОТРИ НА МЕНЯ! Густав! – повернулся к нему, сжимая от боли кулаки и губы. – Обрати на меня внимание! Посмотри…! – растерянно замер, увидев на любимом колене краешек размашистой юбки, который специально или нечаянно там оказался. – Сбрось эту ткань, - расстроенно просил он друга разорвать этот бестелесный контакт, так дерзко развернувшийся на его глазах. – Ну сбрось ее. Встряхни коленом. Ты же можешь. Густав, ну избавься…» - мимолетно взглянул на места напротив и вверху, вспомнив, что его видно со всех сторон, чем неизбежно пользовались другие посетители интересуясь тем, что происходит у них в ложе, даже не смотря на темноту. Кто-то смотрел в их направлении через бинокль, кто-то – через очки. Но многим наблюдателям оказалось необычайно интересно о чем же ведет свой разговор та парочка и какие скрытые жесты они друг другу делают за преградой перил, что взгляд на них так сильно печалит их соседа. Людовик решил пересесть. Дабы не компрометировать своего друга и не искажать свой прекрасный образ, который он играл так долго, молодой человек переместился на второй ряд, спрятав свое лицо за головами все так же переговаривающихся между собой графов. Однако этот жест побудил в нем еще больше страдания, ведь Густав даже мимолетно не взглянул на его перемещение, создавая впечатление, будто ему это вообще не важно. Не важен сам Людовик, на которого он больше не хочет смотреть. Не важна его печаль. Не важно почему и куда он решил пересесть. «Ему вообще ничего во мне не важно… - в страдании исказился блондин, собираясь таки дождаться, когда же любимый наконец-то повернется к его уже пустому креслу и заметит, что он переместился. – Совершенно…» - в печали опустил глаза на кусок женской ткани, все так же продолжающий лежать на мужском колене. Сидел Людовик минуту, две, три, а желаемых движений все не замечал. Кулисы уже раздвинулись, начиная для зрителей драматическое представление, а нориец продолжал следить только за своим другом, который не видел его и не замечал. «Я не нужен ему, - отрешенно говорил себе внутри блондин, не находя другого ответа на вопрос, почему Густав не смотрит на него, не замечает такого простого и казалось бы несущественного перемещения с одного места на другое. – Он хочет быть только со своей графиней… - опустил тоскливый взгляд на кусок ее юбки. – Зачем я вообще тут нужен…?» – посмотрел на перила, задумавшись над тем, чтобы подняться на их край и отдаться гравитации, немного накренившись вперед. Отвел взгляд, не находя привлекательным то кровавое месиво, которое останется после него и такого красивого костюма, который совсем не хотелось портить подобным деянием. Отвернулся на дверь, на своих охранников, тут же взволновавшихся от этого взгляда, и тихо поднялся, вышел в коридор, вообще не понимая, что он тут делает и зачем он кому-то здесь нужен. Густав встревоженно посмотрел ему вслед, пускай не видя, но ощущая, что он недавно пересел к нему за спину. «Может быть, по нужде захотелось?» – с печалью глядел он на выход, надеясь, что причина ухода не кроется в ухудшившемся состоянии. Возвратившись к графине, они проговорили еще минут десять, прежде чем тема была наконец-то исчерпана, удовлетворив этим главным образом именно Густава, который точно не был настроен на такие серьезные разговоры в этот вечер. Наконец-то извинившись за свое внезапное вторжение, девушка мимолетно взглянула на сцену и сообщила другу, что уйдет, как только закончится картина, надеясь не смутить своей компанией давнего знакомого. Однако тот уже был смущен. Людовика до сих пор с ними не было. «Сомневаюсь, что он так долго занят нужником. Конечно, он мог задержаться возле зеркала, - неоднозначно заметил. – Но думаю его стоит поторопить. А то он все представление пропустит,» - подозвал к себе жестом лакея. Тот расторопно подошел, наклонился к господину. - Где находится мой друг? – еле слышно прошептал на ухо. – Пускай его поищут. Я волнуюсь. Слуга кивнул и тихо вышел из ложи. Вестей Густав ждал долго. Закончилась первая картина и графиня ушла, началась вторая, третья. Новости о местонахождении Людовика добрались до графа только к концу первого акта, после которого должен был идти антракт. - Уехал?! – ошеломленно прошептал гость, едва сдерживая свой голос от тона погромче, буквально сердцем ощущая, что еще немного и он упадет без чувств. – Подготовьте мне экипаж. - Да, ваше сиятельство, - шепотом кивнул наклонившийся к нему лакей и удалился. Едва начался антракт, пришла весть о том, что экипаж готов. Густав летел во дворец сломя голову. Практически задыхаясь от темпа и волнения, он уже поднимался по их родным ступеням, боясь еще раз скатиться с них кубарем, и повстречался наконец-то со знакомой охранной. - Что случилось…? – с явной отдышкой остановился он перед их покоями. Стражи лишь пожали плечами: - Их милость пожелали вернуться. - Какое у него было состояние? Сейчас он как? - Они были совершенно раздавлены, - сочувственно подметил Мартин. – Сейчас не знаем. Они не желали кого-то видеть. - Ладно. Сам разберусь, - прошел мимо них и раскрыл двери. – Луи? – обеспокоенно вошел внутрь, оглядывая покои. – Луи, что случилось? – взволнованно заметил его образ, лежащий на дальнем краю кровати, спиной к выходу. – Луи, - встревоженно к нему подбежал, затихая в голосе и шагах. «Луи, - тихо остановился перед его крепко спящим телом. – Ты устал? – озабоченно спустился перед ним на присядки и погладил волосы, замечая еще влажное пятно на подушке под глазами и смятый носовой платок в руках. – Ты плакал…» - сочувственно возвратился к лицу и заботливо вытер его мокрые потоки. - Луи… - тихо его окликнул. – Луи, Людовик… - ласково потормошил за плечо. – Почему ты уехал? Скажи мне… Луи… Но тот не просыпался, будто бы он выпил нового своего успокаивающего и под его воздействием уснул. Густав перевел взгляд на близстоящую тумбу. «Луи! – изумленно схватил практически пустой флакон его свежего лекарства. – Ты же все выпил!» - испуганно побежал к двери и тут же позвал к себе врача, желая узнать проснется ли в принципе Людовик после такой большой дозы. К счастью, скоро подоспевший врач успокоил волнение графа: - Не волнуйтесь. Я специально предоставил вам такую небольшую тару, на случай вот таких вот происшествий. Вам не стоит переживать. Ваш друг просто будет долго спать. - И сколько же это? – не успокаивался Густав. - Несколько дней? - Ну что вы. Максимум – сутки. Но, так как он выпил не все, - потряс остатками смеси, - буду полагать, что он проснется через 16-20 часов, - опустил оценивающий взгляд на флакон. – Предоставлю вам тару еще меньше. Лучше регулярнее ее пополнять, чем ждать пока он проснется через сутки. - А разбудить его как-то можно? Такой долгий сон не навредит ему? - Пытаться его будить можно будет только после завтрашнего обеда, - поднял глаза на графа. – До этого времени, концентрация вещества в его крови не даст нам возможности его добудиться. Не волнуйтесь. Долгий сон еще никому не навредил. - Но последнее время ему снятся кошмары… - сочувственно протянул он. - С этим лекарством, - указал на бутылек, - ему будут цветочные поля сниться. Не беспокойтесь. С вашим другом ничего не случится. Это вполне безопасная смесь даже в таких дозировках. Густаву оставалось лишь беспокойно кивнуть и посмотреть в адрес Людовика, не понимая какое состояние и мысли натолкнули его на такой отчаянный шаг. Проснулся Людовик разбитый и совершенно одинокий. Расстроенно оглядев покои, все еще находясь под остаточным действием успокоительного, молодой человек распахнул одеяло, под которым он за ночь оказался, поднялся к ночному горшку, который выдвинул из тумбы, и справил свою утреннюю нужду, замечая, что он одет только в ночную рубаху. «Густав меня переодел?» - печально промелькнуло в мыслях. Справившись с этой потребностью и посмотрев в ближайшее окно, замечая там необычайно хорошую погоду для таких холодных и зимних дней, Людовик прошел к обеденному столу, где виднелись несколько блюд, накрытых колпаками. Сел во главе стола, поднял один колпак. Увидев под ним маленькие карамельные печеньки, начал неторопливо их грызть, запивая уже остывшим чаем. Все для него было каким-то безразличным, так что неважный вкус напитка и сладость уже не такого хрустящего десерта никак не повлияли на его состояние, казавшееся спокойным и подавленным одновременно. Закончив с завтраком, молодой человек подошел к часам и взглянул на время. Уже было немного за полдень. «Скоро будет обед, - обернулся на окна, из которых внутрь заходил яркий солнечный свет. – Где Густав? – взглянул на его пустое место. – И какой это день? – прошел к нему и сел, обнимая себя за плечи. – Еще январь…?» – упал виском на мягкое ухо кресла, чувствуя, как медленно и верно он начинает снова погружаться в свою печаль, над которой лекарство постепенно теряет свою силу. Он все сидел и сидел, сидел и сидел, тихо наблюдая за лучами солнца, падающими на ворсистый и местами протоптанный ковер, из которого то тут то там торчали шерстяные волоски, просвечивающиеся насквозь. На пыль, безмятежно летающую по всей комнате, особенно заметно делая это в непосредственной близости к окнам, сквозь стекла которых можно было заметить редко падающие капли, что брали свое начало с самой крыши, снег на которой согревало солнце. Припавшие тончайшим слоем пыли книги, уложенные друг на друга одной большой стопкой, так не идеально искривляющейся от основания к верхушке, из-за разного поворота на них изданий. Сверкающие лучами подсвечники, отбрасывающие свой золотистый свет на стены, мебель, пол и потолок, украшенный живописной фреской. Плотные ткани балдахина и штор, так странно просвечивающие через свои маленькие ячейки промеж нитей это настойчивое солнце, делающее цвета еще ярче, а недостатки растрепанных ворсинок – еще заметнее. Людовик сидел тут и не хотел шевелиться, не понимая зачем ему это нужно. На душе становилось тяжелее. Он тут был один. Совершенно один. Без какого-либо слуги или лакея, который мог бы составить ему молчаливую компанию. Без знакомого, друга, без любовника… Он слышал лишь какие-то приглушенные голоса из коридора, донося ему о том, что за дверью бушует жизнь – кто-то ходит, говорит, слушает и что-то обсуждает, а он тут сидит совершенно один. В холоде, боли и странном чувстве тоски, разрывающем его душу на части. В глазах становилось мутнее от наворачивающихся слез, не понятно по какой причине. В горле – теснее от кома, который мешает даже дышать, а в сердце – острее, будто бы его чем-то проткнули. «Когда вернется Густав…?» - жалобно посмотрел на ширму, за которой скрывалась дверь. Тоска за этим человеком была сильнее какой-то обиды или воспоминаний вечера, о которых Людовик уже и не помнил. Хотелось просто увидеть его, почувствовать на себе теплые руки, объятия, тихий спокойный голос и возможно поцелуй. Людовик хотел, чтобы его убедили в том, что все вокруг хорошо, что все придет в норму, что он поправится и перестанет в какой-то момент так сильно грустить. Хотелось тепла, ощущения того, что Густав сейчас находится с ним рядом. Поднялся, покосившись на шкаф. Неторопливо подошел к нему и открыл. Посмотрел на костюмы. На его светлый ряд. На Густава – темный. Опустил глаза на обувь, поднял – на шляпы. Хотелось ощутить тепло, объятия… Людовик достал синий костюм. С печалью переодевшись в одежду графа, молодой человек обул свои привычные туфли, так как в другие просто не помещался, и возвратился на согретое солнцем место, точно так же обняв себя руками. Тут не было сейчас Густава, но в его одежде становилось спокойнее, на его кресле казалось удобнее. Людовик уронил свою голову на ухо, тоскливо принимая на себя образ возлюбленного, что раньше постоянно сидел на одном месте и никуда от него не исчезал. Сжался, надеясь впитать в себя всю ту безмятежность и тепло, что наверное сохранял в себе синий костюм, после стольких дней носки Густавом. Прикрыл глаза. Прошло полчаса-час. На душе становилось тяжелее и безрадостнее. Пускай Людовик и сидел на месте своего любимого, пускай и был в его костюме, но этого становилось слишком мало для того, чтобы его душа наконец-то успокоилась и перестала так сильно болеть. Посмотрел на дверь. Хотелось Густава найти и увидеть, поздороваться, посидеть рядом, может быть поговорить о чем-то, услышать его голос. Взглянул на время: «Скоро должен будет быть обед,» - неторопливо разогнулся и поднялся, решив начать поиски друга под тем предлогом, что пора садиться за стол. Не понятно почему, но именно эта причина показалась ему важнее, нежели его собственная боль, разрывающая сердце в клочья, которая может затихнуть только в нежных объятиях. Подошел к большому зеркалу. Выглядел он не очень презентабельно. Перевязал шейный платок, пытаясь не касаться выросшей за ночь щетины, что царапала его руки, перешел к туалетному столику и спокойно расчесался, не обращая внимания на комок волос, собравшийся после этой процедуры на расческе. Перевязал на своем низком хвосте атласную ленту, создавая объемный бант, чьи уши быстро опустились к лежащим концам. Сменил кафтан на один из своих, делая свой двуцветный образ хоть немного сбалансированным, поправил кружевные манжеты, доставая их из-под рукавов, и направился к двери. Вышел. Стража, с удивлением заметив этого молчаливого человека, который вчера вызвал своим состоянием у них не дюжую тревогу, тут же отстали от стены и начали свой путь за ним. Мимолетно оглядевшись, Людовик сразу пошел к ступеням, направляясь к салону графини Комре, ожидая, что Густав именно там сейчас и коротает свое время. Однако, придя на место, он с печалью и растерянностью не нашел ни самого Густава, ни его подруги, ни даже самого ближайшего ее окружения. Салон кишел какими-то придворными, которых он видел тут раньше, но никогда с ними не говорил. - Кхм, - неловко подошел он к небольшой компании, обсуждающей между собой последние новости. – А вы не знаете, где находится Густав Камп? - Они удалились с графиней Комре к ее покоям, - ответил один из аристократов, отпивая вино и оценивающе оглядывая внешний вид этого печального модника, который очевидно даже для слепого, напялил на себя сразу два совершенно разных костюма, чья фурнитура и разный характер вышивки, с легкостью выдавали их не сходство друг с другом. - К ее покоям…? – смущенно повторил Людовик, не желая поддаваться настроениям своего воображения, которое рисовало для него совсем уж не благоприятную картину. Отставив этих нескольких людей, молодой нориец беспокойно направился именно туда, куда ему и сказали. Придворные провели его молчаливым взглядом, в скором времени после его ухода, начав обсуждать между собой его состояние и очень странный внешний вид. Людовик торопился к покоям графини неспокойно, думая о том, как же нагло и беспардонно она сейчас одурманивает его «оазис» и самый большой покой, способный успокоить бурю даже в самых глубоких уголочках его встревоженной души. Однако придя на место, остановившись пред ее дверью, он лишь растерянно замер, не понимая ничего. Он слышал музыку. Клавесин, виолончель, какие-то поющие голоса, чьих слов он не мог разобрать. Взгляд ударился об землю. «Им хорошо, - с болью заговорили мысли, захватывая новой бурей все его ество. – Виолончель… Густав поет… Он играет. Я же просил его не делать это. Просил, пока у него не заживет рука. Ему плевать на мои слова. На меня. Но он вместе с ней играет. Ему с ней хорошо. Пока я спал. Он же не знал, что я проснулся, - вытер слезы на исказившемся в печали лице. – Ему нужен лишь повод, чтобы уйти к ней. Бросить меня. Я ему не нужен и никогда не был нужен, - согнулся, берясь за свою голову. – Он ненавидит меня. Ненавидит. Ненавидит! НЕНАВИДИТ! – все громче убеждал его внутренний голос. – И Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ! – с болью и слезами решил он отвечать тем же. – НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! ТВОЕ ЛИЦО! ТВОИ ТЕПЛЫЕ РУКИ! БЕЗДОННЫЕ ГЛАЗА! Я НЕНАВИЖУ КАЖДУЮ КРУПИЦУ ТВОЕГО ТЕЛА! ТВОЕЙ ГНИЛОЙ И ЧЕРНОЙ ДУШИ!» – отвернулся, решительно и зло направившись обратно в покои. Он перевернул с ноги его стол, разбросав повсюду книги, выбросил в сторону этот золотистый телескоп, с особой ненавистью согнув подаренные графиней ножки, перевернул на бок кресло, повалив им тот самый манекен с золотистым украшением, выбросил костюмы на пол, смахнул печенье и толкнул ширму. Стоящие за дверью стражи, без труда улавливающие своим слухом разносившийся изнутри грохот, лишь настороженно переглянулись. - Как думаешь, - тихо начал Каспар, - мы можем сейчас вмешаться в это? - Граф просил нас держать свои рты на замке, - припомнил ему Мартин вчерашний разговор. - Но он там сейчас всю комнату разнесет, - встревоженно указал взглядом им за спину. Коллега отвернул взгляд, прекрасно понимая, что им действительно надо хоть что-то предпринять, но доносить сейчас графу всю ситуацию – это буквально влезать в их отношения, за что они вчера получили выговор, пускай они и сказали всего пару слов. Однако позвать сюда их нанимателя как-то нужно было. И желательно было сделать это поскорее. Мартин покосился на слугу, что стоял с ними рядом: - Эй, - легко тронул его плечо. – Передай графу Кампу, что господин Кери проснулся. Он сейчас у графини Комре в покоях. Тот кивнул, точно так же начиная тревожиться за всю эту ситуацию, отошел от стены и скорым шагом направился к обусловленной комнате. Стражи провели его нетерпеливым взглядом. Граф прибыл уже через несколько минут. Воодушевленно спеша к своему любимому, он явным образом и переживал, вспоминая вчерашнее состояние Людовика, причина которого все еще оставалась для него под навесом тайны. - Ваше сиятельство, - схватил его за локоть Мартин, останавливая перед открытием двери. – Разрешите влезть в ваши отношения и сказать кое-что. - Я вам не за это плачу, - негодующе вырвал свою руку, вне себя от проявления подобной наглости, особенно после их вчерашнего разговора. – Ваше дело охранять и оберегать его, а не указывать как кому следует жить, - распахнул дверь и зашел внутрь. Страж смущенно поджал губы, отводя взгляд в сторону. Он всего лишь хотел обозначить господину причину того погрома, который ждет его внутри, а не давать какие-то свои личные советы, насчет их отношений между друг другом. - Луи? – растерянно замедлил шаг Густав, только войдя в их комнату, увидев на полу кучу разбросанных и перевернутых вещей. «Густав,» - суетливо обернулся на него Людовик, сидя за своим туалетным столиком, и тут же отвернулся, пытаясь все еще держать в себе злобу на этого человека, которого на самом деле очень хотелось обнять, услышав от него слова утешения и успокоения, убеждающих его в том, что все вокруг хорошо. - Луи, ты… - аккуратно переступал он через ширму и разбросанное печенье, проходя все глубже. – Это ты сделал…? – остановился возле обеденного стола, осматривая свой перевернутый уголок. Людовик молча сидел на своем месте, смотря в одну точку на столе и ожидая, когда же любимый поинтересуется его самочувствием, спросит о том пил ли он свое лекарство сегодня и когда проснулся. Но Густав не задавал всех этих вопросов. Он просто начал собирать свои книги, с печалью и тоской замечая, что у некоторых из них сбились их острые и красивые уголки. Возлюбленный покосился на эту деятельность с недоумением и болью: «Книги…? Ты же говорил, что я для тебя важнее них,» - поднялся и подошел к графу, самим своим присутствием намекая на то, что хочет к себе внимания. - Луи, - выровнялся к нему Густав, держа в руках стопку из пяти изданий, - это ты сделал? Блондин просто замер, не понимая как его родной человек все еще может думать только о своих книгах, когда он видит его измученное лицо, полное боли и страданий. Злобно выбил стопку у него из рук, отвернулся и сложил руки на груди. Граф опустил свой взгляд на пол. Его миры перевернулись, некоторые раскрылись, в полете упав прямо на странички, так непригоже смявшиеся под собственным весом. - Луи… – расстроенно опустился на колени, не понимая за что с ним так жестоко поступают. «Он же знает, что я люблю свои книги… – начал бережно поднимать каждую из них, трепетно выравнивая странички и закрывая обложки. – Разве я сделал что-то плохое…?» Людовика подобное поведение только раздражало. Он тут демонстративно стоит и обижается, показывает, что он расстроен, разбит и требует любви, а Густава только какие-то вещи беспокоят. «Он может покупать их себе сотнями по десятку раз на дню. Так какого же черта, ОНИ тебя волнуют больше, чем Я?!» - ненавистно повернулся и выбил ногой какую-то книгу у него из рук. Приятель ошеломленно замер, ничего сейчас не понимая: «Он… Ногой… Мою книгу ударил…? – встревоженно посмотрел ей вслед. – Но за что…? – понурил свою голову и плечи. – Я же ничего плохого не делал… За что он так зол на меня…?» – жалобно потянулся за «Секретами Луны», что лежали прямо между ними, желая все-таки убрать свои труды с пола и навести тут порядок. - ДА СКОЛЬКО МОЖНО?! – взорвался на этот жест Людовик, не понимая, почему Густаву так сложно хотя бы посмотреть на его. «ТЫ ГОВОРИЛ, ЧТО Я ТЕБЕ ВАЖНЕЕ ТВОИХ КНИГ! – злобно наклонился к нему, вырвал из обессиленных пальцев труд, раскрыл и жестоко вырвал из него несколько листков. – ТЫ ГОВОРИЛ, ЧТО ЛЮБИШЬ МЕНЯ! – вырывал еще. – ГОВОРИЛ, ЧТО НЕ БРОСИШЬ МЕНЯ! – еще. – КЛЯЛСЯ МНЕ В ВЕЧНОЙ ЛЮБВИ!» - в гневе вырывал он из этой книги все ее внутренности, сминая и разбрасывая их вокруг. Густав глядел на все это изумленно. Приоткрыв искаженный рот, он наблюдал за всем этим дождем из прочитанных ранее страничек, и просто не мог поверить своим глазам, тому, что все это с ним делает тот самый любимый человек, из-за которого его сердце начинало биться чаще. - За что…? – тихо и мучительно простонал на него граф, начиная содрогаться от нахлынувших слез. – За что…?! – болезненно сжал он своими руками ткань на коленях. Людовик опустил на него свой взгляд и тут же опешил, замер, не совсем понимая что сейчас происходит. Глаза коснулись изуродованной книги в собственных руках, от которой осталось не так уж много страничек вначале и в конце: - ТВОЯ КНИГА! – в ужасе упал он коленями на пол, уложил ее на ковер и в панике начал прикладывать смятые листы обратно. – Это впереди, это наверное… - неуверенно, но быстро и испуганно он выпрямлял все сжамканные им листы и вкладывал на место, надеясь, что их порядок верный. – Я не хотел, Густав, я не хотел… - болезненно отстранился, упал на ягодицы, закрыл лицо ладонями и горько расплакался, понимая, что восстановить разорванную им книгу невозможно, точно так же, как и любовь Густава, возможные остатки которой он сейчас уничтожил собственными руками. Граф ошеломленно замер. Такие резкие перемены настроения и поведения его настораживали и откровенно пугали, особенно тем, что раньше они Людовику были совсем не свойственны. «Это был не он…?» – настороженно приглядывался он к рыдающему другу, суетливо вытирая собственные слезы. - Луи, - чуть подполз, не видя в его поведении обмана. - Я не хотел! – в истерике помотал тот головой. – Я не хотел…! – схватил себя за волосы, болью пытаясь наказать себя за такой поступок. Густав суетливо огляделся, оценивая вокруг себя бедлам, который очевидно сотворил Людовик: «Свой столик он не тронул. И общие вещи в порядке. Он только мои вещи перевернул, - опустил глаза на придавленный креслом манекен, все еще украшенный золотыми нитями: - Цепи запутались, но кажется не пострадали, а вот телескоп… - перевел взгляд на изрядно помятый подарок графини Комре. - …пострадал. Ему больше всего досталось,» - возвратился к другу, оценив его странный внешний вид, в котором перемешались их костюмы. - Я не хотел! – продолжал изрыгаться тот, истекая слезами и задыхаясь от болезненных всхлипов. – Прости меня! Умоляююю! Простиии! – мучительно помотал головой, не находя себе прощения. - Луи, - направился к нему и протянул руку, желая успокоить рядом с собой. - Неет! – виновато отполз, закрываясь от него предплечьями. - Луи, - сочувственно вздохнул, подсев ближе, - можно я тебя обниму? Тот сомкнул губы, задерживая плач внутри, и начал судорожно кивать, желая наконец-то успокоиться в его руках. - Луи, - протянул к нему ладони и неторопливо оплел все тело, - в твоем теле бушует шторм? – пригладил его волосы и уложил голову себе на плечо. Людовик активно и жалобно закивал, подвигаясь к нему ближе. - Ты расстроился, что не увидел меня рядом, когда проснулся? – успокаивающе погладил его спину. Тоскливо кивнул, опуская лицо. - Ты скучал за мной…? – прижался губами к краешку его лба. - Угу… - печально кивнул, взволнованно втягивая сопли. - Ты мог бы меня позвать, - стал постепенно затихать. - Я бы тут же к тебе пришел. - Я знаю где ты был, - расстроенно шмыгнул носом, отводя от него взгляд. – Я пошел тебя искать. Ты был со своей графиней, - высвободился из объятий и отвернулся к нему спиной. – Тебе с ней интереснее, чем со мной. - Но Луи, ты спал, - изумленно подметил. – Я не хотел тебя тревожить. - Я слышал виолончель, - повернулся к нему в профиль. – Ты играл? – тоскливо вытер нос, отворачиваясь. – Я же говорил тебе не делать этого, пока рука не заживет. Густав с долей вины опустил свое лицо: - Я писал тебе арию… Тебе вроде бы нравятся мои стихи… Я думал, что ария или серенада тоже смогут поднять тебе настроение… - Твоей болью? – понурил голову, отведя взгляд в сторону. – Я люблю твои стихи, но я не хочу, чтобы твои романтичные жесты ты делал через боль. Приятель поднял на него глаза: - Хочешь, прочитаю тебе стих? Новый. Я его для арии сочинил. Людовик обернулся на него, явным образом показывая свой интерес: - О чем он? - О тебе, - опустил взгляд и полез во внутренний карман. - Ты писал его? – опечалился, думая о том, что этот жест любви приносил Густаву столько же боли, сколько и игра на виолончели. - Нет. Мне помогали. Я только диктовал, - достал из-за пазухи сложенный в несколько раз листок и развернул его. – Кхм, - пробежался глазами по зачеркнутым и перечеркнутым словам, написанным друг поверх друга. – Это только черновик, так что не суди строго, - мимолетно взглянул на Людовика и возвратился к строчкам: «Ты мой рай и небеса, Что рядом находятся всегда. Прекрасен ты как божество, Говоришь мне ты: "я твой". Словно ангел воплоти Словно демон на цепи Дорогой ты мой Луи,» - Тут есть еще строчки: «Рядом ты со мной всегда Неоспорима ты краса, Любовь и нежность ты моя» - Но я их посчитал недостаточно хорошими и удачными, чтобы вписывать в основной текст, - поднял на него взгляд, заметив, что Людовик уже немного успокоился. - «Демон»? – смущенно расстроился тот, поворачиваясь к нему всем телом. - Ты бываешь очень неистовым в своем гневе… - положил ладонь на его щеку, заглядывая в эти серые глаза. - Я не хотел… - виновато покосился на бардак. – Я просто… - понурил голову, снова погружаясь в глубокую печаль. – Меня захватили чувства… - по носу скатилась слеза. – Я пришел к покоям графини, услышал вашу музыку и потерял все самообладание… - упал лбом на его плечо. - Вчера ты ушел тоже из-за нее…? – начал гладить его спину. - Из-за тебя, - жалобно буркнул. - Из-за меня…? – тихо озаботился. – Что я сделал? - Ты забыл обо мне, - облокотился виском на его челюсть, поджимая подбородок в ощущении прибытия новых слез. – Ты всегда забываешь обо мне, когда она рядом. - Луи, я не забыл о тебе, - встревоженно его сжал. – Я помнил о тебе. Я сразу же не побежал за тобой, потому что думал, что ты ушел по нужде. А потом лакеи тебя очень долго искали. Я не забыл о тебе, не думай так… - Ты был озабочен только ею. Ты даже не смотрел на меня. Не повернулся, когда я пересел. Ты вообще знаешь, что я пересел…? - Конечно же, - отстранил его от себя и посмотрел в тотально расстроенные серые глаза: - Я почувствовал, когда ты сел позади меня. - Она забирает тебя у меня, - отвел взгляд. – Она – захватывает тебя. Она хочет избавиться от меня, - подвинул его к себе, прильнувши виском к виску. – Она все делает для того, чтобы ты дружил только с ней, - болезненно закрыл глаза и стиснул губы, искаженно опустившиеся к подбородку. «Но она помогала мне писать для тебя арию, - косился на него Густав. – Но в своей компании… - опустил взгляд. – Может быть, стоит поубавить наш пыл. Наше с ней сближение должно быть в комфортном для Людовика темпе, а то в его голове возникают ошибочные предположения о мотивах каждого из нас…» - посмотрел на светлые волосы. - Я постараюсь проводить с ней меньше времени, - кивнул Густав. – А с тобой – больше. «Тем более, что твое состояние требует этого.» Но Людовик, услышав эту новость, почему-то только расплакался, сильнее сжимая своего возлюбленного, давая ему своими стонами понять, что слезы его наполнены совсем не облегчением и радостью, а горем и печалью. - Луи, - тут же озаботился партнер, - что случилось? Ты расстроен? – озадаченно не понимал такой реакции от, казалось бы, позитивной для любимого новости. - Я все твои книги испортил…! – в страдании прижался он глазами к плечу. – А одну вообще разорвал…! - Ничего страшного, - тут же начал его успокаивать, поглаживая по спине. – Я ту книгу уже давно прочитал. А остальные, - взглянул на них, - вроде бы, уцелели… Не переживай, - отстранился и взял его красное от всех печалей лицо руками. – Книги-книгами, а твои слезы не стоят того, чтобы их над ними лить, - поцеловал в каждую щеку. - Но когда ты пришел, то смотрел только на них. Ты даже не взглянул на меня… «Неужели, он хотел, чтобы я просто обратил на него внимание?» – тихо удивился Густав, вспоминая всю ту жестокость. - Я просто был в шоке, от того, что увидел, - честно признался он своему любимому человеку. – Мне было обидно, что ты так поступил с моими вещами, когда я, вроде бы, ничего соразмерно плохого тебе не сделал… «У него рука болела, пока он играл, - опустошенно уронил свою голову на его плечо Людовик. – А потом еще и я все его вещи испортил, - наклонился виском к его шее. – Я ужасен…» - болезненно прикрыл глаза. - Ты ненавидишь меня… - в слезах простонал нориец. - Я не ненавижу тебя… - сочувственно прижал его к себе. – Ты просто выпустил свою бурю наружу… - со вздохом оглядел их комнату. – И она огромна… Нужно будет отдать некоторые вещи в ремонт, - остановил свой взгляд на телескопе. – И кое-что поменять, - посмотрел в сторону, где валялись его разбросанные книги. – А пока что, - возвратился к любимому: - Людовик, не хочешь немного прогуляться перед обедом? Как раз слуги тут приберутся. - Сегодня хорошая погода… - печально начал кивать, втягивая сопли после слез. - И снег, и солнце, - отстранил его от себя и с ободряющей улыбкой посмотрел в глаза. – Почти что, как у тебя дома, - вытер пальцами его щеки, - только не так холодно и снега чуть меньше, - поднял его вслед за собой. - У меня дома такого зимой не бывает, - расстроенно шмыгнул носом и вытер глаза. - Как это? Совсем? – взял его за руку и повел через разбросанные вещи прямо к шкафу. - Совсем. У нас не бывает солнечно зимой. - Неужели, даже одного ясного денечка за всю зиму не бывает? – изумленно на него обернулся. - Дело не в тучах, - окончательно втянул сопли. – У нас зимой полярная ночь в это время. Это когда солнце из-за горизонта не выходит… Густав удивленно остановился, повернувшись к нему всем телом: - Ты жил НАСТОЛЬКО далеко…? Тот слегка кивнул: - Северное море называется таким не просто так. - Я, конечно, знал, что ты жил далеко, - ошеломленно продолжил идти к их вещам, - но не думал, что настолько. Переодевшись в теплую одежду, Густав позвал в их покои слуг, дабы они тут прибрались, и шепнул одному из них кое-что на ухо, после чего повел Людовика на прогулку, возвратившись с которой, молодой нориец увидел на месте прежнего столика Густава небольшой стеклянный шкафчик, в котором стояли потрепанные им книги, закрытые на ключ.