Придворная жизнь императорской свиты [3 том]

Так как в этот раз, концентрация снотворного во флаконе Людовика оказалась меньше обычной, то молодой человек пробудился уже к шести часам вечера, чем неимоверно обрадовал Густава, сидящего на своем привычном месте, с книгой в руке. Блондин по привычному уже обычаю поднялся, распахнул одеяло, сел на край и выдвинул из тумбы горшок. Граф с отвращением скривился, наблюдая за тем, как любимый человек справляет свою малую нужду, даже не поднимаясь с кровати. Раньше, Людовик был образцом красоты, чистоты и прилежности, а сейчас не находил в себе сил даже для того, чтобы подняться и стать ближе к ночному горшку, дабы не разбрызгивать по пути струи капли собственной мочи. Завершив с этим процессом, блондин лениво посмотрел на бокал глинтвейна, ожидающего, когда его выпьют, и потянулся за флаконом со снотворным. - Луи! – тут же воскликнул Густав, подскочив с места. Приятель нехотя покосился в его сторону. - Подожди, - быстро отложил книгу и подошел к нему. – Не пей, - убрал любимую ладонь от пузырька. – Ты спишь уже больше суток, - с сочувствием присел рядом и обрамил его вонючее от пота тело руками. Тот опустил свой взгляд к тумбе. - Луи… - сострадательно вздохнул, глядя на такой настрой. – Как ты себя чувствуешь…? Приятель не подал звука. - Давай поужинаем вместе? Ты уже давно ничего не ел… Готье как раз приготовил к сегодняшнему вечеру несколько блюд. Взглянешь на них? Людовик покосился на него, однако согласия или заинтересованности в этих глазах не было. Они излучали печаль, неукротимую тоску и заглушенную успокоительным боль, которая все равно умудрялась пробиваться через этот взор наружу. - Давай… - мягко завлекал его Густав. – Спокойно поужинаем… Может быть, когда он принесет свои блюда, у тебя даже аппетит появится… Приятель отвернулся к своей тумбе и взял с нее немного остывший бокал. Начал пить. Граф внимательно проследил за большими глотками и, когда весь напиток уже был выпит, негромко подытожил: - Тебе действительно нравится глинтвейн. Скажу Готье принести сейчас еще… - с тихим вздохом кивнул. - Он будет теплее этого, - поцеловал блондина в щеку. – Не пей сейчас своего успокоительного. Подожди. Через пятнадцать минут мы уже сядем за стол. Тот опустил глаза, будто бы соглашаясь с этим. Густав озабоченно отступил и пошел к двери, выглянув из которой, сказал лакеям накрывать на стол. Совсем скоро, к ним прибыли разные слуги, несущие в своих руках подносы с едой. Людовик, продолжающий безучастно сидеть на своем месте, не выказывал никакого интереса ко всему этому шуму, что происходил у него за спиной. Он лишь сидел и смотрел себе под ноги, безразлично глядя на лужу собственной мочи, что простиралась от его места к ночному горшку. Внутри не было никаких тревог, никаких оценок, никаких желаний и никаких стремлений. Никакого голоса. В голове была тишина. Абсолютная. Белая, чистая и равнодушная. Подошел Густав. Блондин поднял на него глаза. - Луи, пойдем, - ласково завлекал с собою жестами граф. – Готье приговорил какие-то ваши блюда. Расскажешь мне, как они называются? – приветливо улыбнулся, надеясь этим заинтересовать любимого. Людовик отвел взгляд в сторону. - Не хочешь? – расстроенно присел рядом. – Но тебе нужно что-то поесть… - устало вздохнул. – Хотя бы чуть-чуть, - повернулся к лакеям, стоящим возле стола, оценил весь тот принесенный ужин и махнул слугам к себе рукой: - Несите сюда блюда по одному. И столовые приборы тоже… - сочувственно повернулся к любимому. Один за другим к ним подходили лакеи с тарелками в руках, показывающие блондину приготовленную к этому часу пищу, однако тот оставался безразличным ко всему, чего касался его взгляд. Ему показали несколько закусок, супов, жаркого и рыбы, однако ни на что из этого Людовик не отреагировал хоть чем-то. Он продолжал сидеть в одной позе и безучастно глядеть на мелькающие перед ним тарелки. Их запах не вызывал у него чувства голода, внешний вид не побуждал рассмотреть получше. Блондин был равнодушен ко всему. Единственным, что смогло его хоть как-то заинтересовать, оказался свежий и горячий глинтвейн, который к нему поднесли одним из последних. Молодой человек протянул к нему руки и, не смотря на высокую температуру, начал большими глотками пить, будто бы забываясь в этом напитке от всей остальной жизни. Получив положительный ответ хотя бы на питье, Густав приказал налить ему еще, а после еще, и еще. Таким образом, довольно скоро, Людовик опустошил весь кувшин, источающего пар глинтвейна, который ему преподнесли к вечерней трапезе, отвернулся и, с отдышкой после такого долгого питья, неторопливо опустился спиной на уже остывшую перину, утонув затылком в подушке. Граф, глядя на все это и понимая, что тот больше ничего есть или пить не хочет, с печалью вздохнул. Поднялся, мимолетно указывая слугам на горшок и пустой бокал, дабы они их прибрали, накрыл любимого одеялом и поцеловал в лоб. Блондин от его касания медленно закрыл глаза, с облегчением выдыхая из своих легких весь накопившийся там воздух. Завершив с ужином, на который у Густава совсем уж не было настроения и сил, молодой человек вернулся в кровать и лег возле Людовика на бок, прекрасно видя, что тот еще не спит. - Луи, - тихо прошептал друг, укладывая на его вздымающийся от дыхания живот свою ладонь, - как ты себя чувствуешь? Тот приоткрыл глаза и покосился на него. - Ты уже полтора дня спишь и ничего не ешь… - с сочувствием глядел на него. – Как ты себя чувствуешь? - Мм, - совсем бессильно отвернулся головой. - Тише… - опустил взгляд на его плечо и приклонился к нему губами. – Все хорошо… - начал спокойно гладить его живот, прикрывая глаза. Приятель в ответ тяжело выдохнул, будто бы соглашаясь с этими словами. Диалог больше не продолжался. Густав без лишних слов видел, что Людовик не настроен на разговор, а ухудшать его настроение подобными обсуждениями, он совсем не хотел. Оставалось только продолжать молча наглаживать его живот, надеясь, что хотя бы такой их контакт сможет успокоить изможденную переживаниями душу. Тихие ласки продолжались более часа, прежде чем блондин снова распахнул одеяло, сел на край и начал опорожнять свой мочевой пузырь, освобождаясь от того засилия жидкости, которую он с такой жадностью недавно выпил. Возлюбленный наблюдал за этим процессом с сочувствием, с настоящей жалостью, не в силах представить себе настоящих душевных мук и той слабости, поселившейся в норийском теле, из-за которой тот не может даже поднять себя на ноги. Как только мочеиспускание было завершено, Людовик потянулся к успокоительному и залпом его выпил. - Будешь спать? – печально глядел на все это Густав. Тот ополоснул свой рот водой, вернулся в постель и посмотрел в синие глаза. Их обладатель устало вздохнул: - Твоя боль разрывает мне сердце… - подвинулся к нему и приложился лбом ко лбу, прикрывая от измождения веки. – Скоро, к нам должна будет приехать рыба, которую мы заказывали неделю назад… Помнишь? Готье приготовит нам какие-то ваши блюда… Я уговорил его поискать способы, как к нам можно довезти тунца, - открыл глаза, заметив, что веки любимого умиротворенно опущены. - Или заменить его чем-то очень похожим по вкусу… - с сочувствием провел по его чистой от шрамов щеке ладонью. – Надеюсь, тебе что-то понравится и ты наконец-то поешь… - притих до шепота, практически засыпая рядом с ним в объятиях. – Хотя бы самую малость… Следующим утром ситуация повторилась. Людовик вновь проснулся, испражнился и уже потянулся за своим снотворным, когда Густав, сидящий рядом в кровати и читающий на своем месте книгу, остановил его, мягко взяв сзади за локоть. - Луи, - тихо прошептал на ухо, - не засыпай снова… Тот устало обернулся, сам собою опуская руку. - Как ты себя чувствуешь…? – сочувственно сжал губы, глядя в эти печальные серые глаза. Приятель опустил взгляд. - Хочешь еще глинтвейна? – положил вторую ладонь на плечо. Любимый украдкой кивнул. - Хорошо, скажу сейчас Готье принести тебе теплого, - поцеловал его в край лба и отвернулся, начав отползать к своему краю кровати. Людовик провел его взглядом. Выглянув за дверь и передав свою волю слугам, Густав возвратился в постель. Отложил раскрытую книгу на свою прикроватную тумбу, посмотрел на всеми оставленного друга и сочувственно к нему подполз, сев за спиной на колени: - Скоро все принесут… - неторопливо обрамил его торс руками и уложил свой подбородок на плечо. Блондин с облегчением выдохнул, спокойно прикрывая глаза. - Луи, - заботливо начал шептать, - может быть, ты проголодался? – покосился на его профиль. - Хочешь чего-то? Может, рыбки…? Или пирожного… - М, - несогласно подал голос в ответ. Густав прискорбно опустил взгляд на подол его засаленной ночной рубашки и печально поджал губы: - Тебе уже нужно сменить белье… Давай, я скажу слугам погреть воду для ванны? – повернулся к нему. Людовик тяжело выдохнул, будто бы этот разговор его утомлял. - Прости, - опустил лицо и уложил глаза прямо на его плечо. – Я просто переживаю за тебя… - чуть стиснул пальцы, сжимая в них пропитанную потом рубашку. – Ты так долго ничего не употреблял в пищу… Я волнуюсь, как бы ты… - встревоженно поднял голову, почувствовав, что тот вновь тянется к своему лекарству. – Луи, прости, - тут же схватил его за локоть, посмотрев на профиль. – Я замолчу. Но не ложись спать снова. Приятель устало повернулся к нему голову и чуть приоткрыл свои губы: - Шомма… - «Больно»? – тут же забеспокоился. – У тебя болит твоя рана? – испуганно положил на нее ладонь. - Шомма…! – истошно протянул он, бессильно поворачиваясь к лекарству. - Луи, что у тебя болит? – настойчиво просил его дать ответ. – Луи! – попытался схватить его руку, что уже взялась за флакон, но не успел – Людовик опрокинул его себе в рот, лег на бок и со всех сил сжался, подобрав колени с ладонями прямо к груди. – Луи, - обеспокоенно навис над ним, заметив искаженное в страдании лицо. – Я сейчас позову врача, - быстро накрыл его одеялом. - Шомма…! – еще отчаяннее позвал его любимый. - Сейчас, подожди, - поцеловал его в висок и расторопно начал ползти к своему краю кровати, откуда он уже смог дотянуться до колокольчика, которым громко позвенел, призывая внутрь слуг. Дверь в покои открылась. - Ваше сиятельство? – отозвался с порога лакей. - Позови врача! – бросил ему граф. – Сейчас же! – лег к Людовику и обрамил его тело руками, надеясь хоть как-то облегчить мучения. Доктор прибыл через четверть часа, когда Людовик уже активно погружался в сон, забываясь от любых своих страданий, так что расспросить его о причине боли уже не представлялось возможным. Оставалось довольствоваться лишь пересказом графа, но и тот был для медика малоинформативным. Так что, решив начать осмотр, медик кивнул Густаву на одеяло, покрывающее его иностранного друга. Тот взволнованно опустил свой взгляд на блондина, быстро прошептал ему на ухо пару успокаивающих фраз, объясняющих, что здесь сейчас будет происходить, и раскрыл его для врача по пояс. Пускай поза норийца немного и расслабилась от действия успокоительного, однако первоначальное положение было угадать не сложно – подогнутые к груди колени, наклоненная к ним голова, и прижимающиеся к сердцу руки. - Нужно посмотреть его ранение, - заключил доктор. Густав на это согласно кивнул. В течении осмотра, Людовика перевернули на спину, сняли повязку и осмотрели чистый шов, немного пощупав положение тканей под ним. Рана вела себя очень хорошо, так что доктор, не увидев тут ничего страшного, обработал ранение, наложил новую повязку и выдал пациенту болеутоляющее, заодно наполнив уже привычный флакон все тем же сильным успокоительным, что в дозах блондина работало снотворным. Граф наблюдал за всем этим процессом с крайним беспокойством, переживая со своим возлюбленным всю его телесную и душевную боль, которая с каждым днем меньше не становилась. Как только медик завершил свою работу, молодой человек позвал внутрь лакеев, и с их помощью протер тело друга мокрыми полотенцами, заменил его пропитавшуюся потом одежду. После чего надел чистую ночную рубашку, подтянул до коленей белые шерстяные чулки, попросив слуг закрепить их лентами, и уложил его под одеяло, ласково устроив тяжелую голову на мягкой подушке. Глядя на это безвольно расслабленное тело, Густаву хотелось плакать. Людовик не шевелился, не откликался на свое имя, не реагировал на прикосновения и не просыпался, когда его таскали туда-сюда, пытаясь привести в порядок. Он был словно мертвым. Словно уже испустившим дух, которого готовят к панихиде, к его последнему пути, в конце которого его бездыханное и измученное тело накроют каменной плитой, оставив на вечно в одном из склепов. Синеглазый не хотел об этом думать, не хотел всего этого себе представлять, однако мысли сами собой затуманивали голову, не давая размышлять ни о чем больше. Заботливо подсунув края одеяла под любимого Людовика, дабы он согрелся еще чуть-чуть, во время своего долгого сна, молодой человек решил выйти в свет, желая хоть немного отвлечься от того душераздирающего ужаса, что сотворило в его голове собственное воображение. Пускай полчаса или даже десять минут, но ему нужно было занять себя чем-то совершенно иным, что смогло бы привести его в чувства, после всех этих ассоциаций и образов. С тоской в сердце, поцеловал он любимого в лоб, надел теплый халат и зачесал назад волосы, самостоятельно собрав их в неаккуратный хвост, после чего пустил внутрь одного охранника, посадил его возле большого зеркала и дал пару наставлений о том как себя с Людовиком вести, где сам он будет и что в случае каких-то происшествий, сразу же нужно звать доктора. Каспар понимающе на все это кивнул. Густав на этот жест лишь взволнованно выдохнул. Подошел к любимому, проверив как тот себя чувствует, в очередной раз поцеловал его в лоб, шепнул на ухо куда он уходит и как скоро вернется, после чего направился к двери и вышел. В домашнем одеянии, практически в самом нижнем белье, граф Камп спустился по мраморной лестнице на первый этаж и направился в салон графини Комре, не замечая, не желая замечать ошеломленных взглядов других придворных, не понимающих, что это за внешний вид, что за дерзость и неуважение к самому монарху, в чьем доме он позволил себе такой наряд. Этот аристократ вел себя так, будто бы императорский дворец являлся его собственными владениями, по которым он может ходить в какой угодно одежде. Да хоть в одной ночной сорочке, которую не полагалось видеть никому, кроме супруги. Само воплощение дерзости, нахальства и непочтительной грубости прошло мимо некоторых придворных, озабоченно не замечая их реакций. Впрочем, Густав понимал, что он делал. У него был вариант одеться с помощью лакеев, позвать к себе Агата или даже попросить самих Каспара с Мартином застегнуть ему пуговицы на штанах, однако, он этого делать не собирался. Не говоря ни слова, не произнося ни единого звука, он всем окружающим давал понять какого он мнения о владельце этих мест. Насколько он уважает его, ценит и желает быть с ним в хороших отношениях. Прибыв в салон графини Комре, куда он и держал свой путь, Густав сразу же повстречался с ошеломленными взглядами своих друзей, которые тут же прервали все свои разговоры, лишь увидев его. И под их немым наблюдением занял одно из кресел, стоящее неподалеку от покровительницы этого общества. Девушка на такое поведение даже не знала, как ей нужно реагировать. Подобного она не ожидала ни от кого из своих приближенных, так что увидев собственного жениха в таком виде и в таком месте, ее охватил шок, из-за которого графиня не смогла выдавить из себя даже пары связных слов. Граф же молча оглядел всю ее компанию, устало выдохнул и лег лопатками на мягкую спинку: - Прошу меня простить, но после этой травмы, - показал перебинтованную руку, рану на которой он больше не прикрывал перчаткой, - я не в состоянии одеваться самостоятельно. Моим туалетом, с тех пор, занимался только Людовик, - сложил ладони вместе. - Недавние события очень напугали нас, - встревоженно отозвалась Комре, решив перевести внимание присутствующих именно на эту тему, делая вид, что сейчас не происходит ничего необычного. – Как он себя чувствует? - Я бы не хотел сейчас говорить об этом, - отвел взгляд на остальных: - Расскажите, какие есть последние новости? Что-то происходило с момента, когда двор видел Людовика в последний раз? Это было сказано с таким сдержанным хладнокровием, что присутствующие шокировано отвели свои взгляды в сторону, начав думать, что этот не так давно знакомый им человек, к которому их любимый граф Камп питал такую нежную привязанность, окончательно испустил свой дух, действительно побывав на глазах у двора в последний свой раз. Поведение Густава очень походило на реакцию от такого события, так что общая картина в головах приятелей собиралась довольно понятная. - Ох… - с сочувствием повернулась к нему невеста, не решаясь продолжать разговор на тему его друга, дабы не задеть недавно раненных чувств. – Да, в последние дни происходило кое-что, но не знаю, насколько вам это будет интересно… Самые главные новости вы знаете и без нас… - И без вас? – чуть удивился тот. - Как же? Я, ведь, не выходил в свет, кроме как на встречу с их сиятельством Терном. - Все его сейчас и обсуждают, - едва пожала плечами подруга. – Как только он прибыл во дворец, вокруг него одни только красавицы и ходят. К тому же, поговаривают, что кроме вас он еще с некоторыми заключил выгодные контракты. Его казна пополняется… Вот о нем и говорят постоянно. К тому же, он похоже в Клариссе Летящей заинтересовался. Ходит за ней, как ручная собачка. - Может быть, они были до этого знакомы, - выдохнул Густав, понимая, что этот разговор ему и правда не очень интересен. - Возможно, - неоднозначно кивнула графиня, - однако, его подарки обращены к возможной избраннице нашего монарха. Не слишком ли это вызывающе? Тот устало положил локти на подлокотники, не разрывая сплоченности своих пальцев, и направил свой взгляд вперед, желая переменить тему беседы: - Последнее время, я довольно много думаю о разных вещах… Графиня, - обратил к ней свой взгляд, - как думаете, какое чувство самое сильное? - Самое сильное чувство? – чуть оживилась, не ожидая сейчас такого философского вопроса. – Даже не знаю… - задумчиво прошлась взглядом по окружающим и возвратилась к приятелю. – Может быть, любовь? Камп нежно и потешно улыбнулся: - Как романтично… - Ради любви, люди способны на многие поступки, - пыталась объяснить свою позицию девушка. - Не смею с вами спорить, однако, я хотел бы порассуждать на эту тему, - повернулся к остальным, побуждая их к ответу на недавний свой вопрос. - Возможно, страх? – кто-то подбросил вариант. - Или желание восстановить справедливость? – задумался другой. Но всех их перебил безэмоциональный голос стоящего у двери человека, опирающегося плечом на стену и спокойно выпускающего изо рта струю белого дыма: - Затаенная в глубине души ненависть…? – задумчиво глядел Александр прямо на Густава. - Ненависть? – встревоженно посмотрел на него граф, не ожидающий сейчас этой встречи, и сразу же переменился, сильнее сжав пальцы, пытаясь не выдать окружающим своей внутренней злобы на этого человека, который в нужный момент не остановил Даниэля, чей необдуманный приказ лишил Людовика друзей и здравого рассудка. - Я считаю, - спокойно кивнул тот, – что ненависть из-за убийства любимого человека является самой сильной, - опустил непринужденный взгляд в трубку, где медленно тлели сухие листья. – Любовь, боль от утраты и желание мести сплетаются воедино… - чуть вспушил табак и посмотрел на знакомого, спокойно затянувшись дымом. – Возможно, правильнее было бы назвать самым сильным чувством - желание мести. - Но желание мести, - присоединился к обсуждению Светлый, посмотрев на оратора, - это лишь желание, а не чувство, о котором мы сейчас говорим. Чувством, в таком случае, вернее назвать ненависть. Ведь именно из-за нее возникает желание мести. - Ненависть, - философски продолжил актер, подняв взгляд к потолку, - в принципе довольно странное чувство... Если у испытывающего его достаточно смелости – он может от нее освободиться путем мести, если большое сердце – простить, а если ни того и не другого – станет ее заложником, каждый день переживая неимоверную боль от ее бурления внутри… - оглядел компанию, размеренно выпуская в сторону струю дыма. - Как интересно вы рассуждаете на эту тему, - спокойно подметила Комре, не сильно радуясь присоединению этой сомнительной личности к их разговору. – Словно и сами когда-то испытывали что-то подобное. - У всех нас есть темные моменты в истории, - перевел на нее взгляд. – Важно лишь то, как мы из них выходим и прощаем ли обидчиков наших любимых, - любезно ей кивнул, мимолетно посмотрел на Густава, будто бы посвящая эти слова именно ему, оттолкнулся от стены и покинул салон. У графа, после последних его слов, вены в глазах налились кровью: «Простить? – стиснул зубы с руками, из последних сил сдерживая себя от брани. – Простить обидчиков наших любимых?! – недоуменно закричал он про себя. - Да ты в жизни не любил, раз способен на такие речи!» - подскочил, испугав этим знакомых. - Друг мой? – забеспокоилась графиня, видя его искаженное в раздражении лицо. - Мне нужно вернуться к Людовику, - опустил к ней сдержанный взгляд. – Проверить как он там, - по регламенту кивнул, развернулся и ушел. Весь салон провел его неспокойным взглядом. Угрюмо и даже откровенно зло возвратившись в свои покои, молодой человек одним жестом выгнал сидящего в кресле Каспара и сразу же посмотрел на Людовика, никак не шевельнувшегося с последней их встречи. Любая злоба отошла, а сердце тут же наполнилось бессилием, тоской и болью, из-за которых он не смог слишком долго стоять на месте. Едва охранник вышел, граф тихими и мелкими шагами подскочил к любимому, опустился возле него на колени и болезненно оплел голову руками, прижавшись к ней всем своим нутром. - Никогда… - мучительно шептал он прямо на ухо. – Никогда я никого не прощу за то, что случилось с тобой… Эта бесчеловечная жестокость… Эта невыносимая бессердечность… Моего ангела… - с болью прижался к нему лицом, опуская веки. – Моего ненаглядного ангела сбросили с небес… Эти… - стиснул зубы. – «Помазанники божьи»… Как только они посмели…? Еще и Александра подослали, дабы он намекнул мне на прощение… Как только у них рука поднялась на тебя…? На твою безупречность… На твою красоту… Твою преданность… - прижал губы, болезненно покачав головой. – Никогда не прощу… Никогда не забуду… Именно они довели тебя до этого… И я… - открыл глаза, направив пронзительный взгляд вперед. – Ты боишься Даниэля. Ты страшишься его появления… Ужасно не желаешь с ним встречи… - посмотрел на любимого, поняв, что у них есть еще один вариант, как можно облегчить состояние Людовика, не покидая этих мест. – Я решу эту проблему, - прижался к нему губами. – Решу. Обещаю. Ты снова расправишь крылья. Снова засияешь Солнцем. После обеда, на котором у Густава снова не было аппетита для хоть какого-то блюда, к молодому человеку пришла хорошая новость от их повара – из Нории прибыла первая повозка, груженная еще живой рыбой. Граф воспринял это событие как очень благоприятное, так что сразу же сказал Готье готовить к ужину какие-то изыски, которые могли бы понравиться Людовику, первым делом взявшись за те блюда, которые можно будет предложить еще до основного приема пищи и сразу, как только его друг проснется. К четырем часам вечера, как Густав и предполагал, его возлюбленный снова открыл глаза. Еще более устало, чем раньше, он поднялся на руке, сел на край, свесив ноги к полу, и нагнулся к ночному горшку. Синеглазый, сидящий рядом с книгой в руках, отвел свой взгляд в сторону, не желая видеть то, как его дорогой сердцу человек сейчас предпочитает справлять свою нужду. Отложил письменный труд на прикроватную тумбу и заменил его на колокольчик, которым звонко призвал в их покои слуг. Людовик на этот неожиданный звук никак не отреагировал, словно его и вовсе не было. Послышался звук открывания дверей: - Ваше сиятельство? - Несите то, что приготовил к этому часу наш повар, - слышно ответил ему граф и повернулся к любимому, журчащие звуки от которого уже прекратились. - Да, ваше сиятельство, - поклонился лакей и удалился. Густав же не сводил своего взгляда со сгорбленной спины возлюбленного, а тот не шевелился. - Луи, - в итоге не выдержал молодой человек и подполз к нему, аккуратно положив свои ладони на плечи. - М? – тихо откликнулся тот. - У меня есть для тебя хорошие новости, - выглянул к его лицу. – Совсем недавно прибыла первая повозка с рыбой, которую мы заказывали больше недели назад. Помнишь? - М, - безразлично отозвался. - Тебе не нравится эта новость…? – горько расстроился. – Но… - не знал, какие подобрать слова, дабы ободрить любимого этим событием. – Все же… Давай, ты посмотришь на то, что приготовил нам Готье? – кивнул, завлекая его к этой идее. – Просто посмотришь… К тому же, снова глинтвейн принесут. М? – снова кивнул, пытаясь его заинтересовать. – Теплый, вкусный… Выпьешь весь, что сможешь… Тот покосился на него, словно это предложение возымело свое действие. - Давай, - кивнул, начав поворачивать его к кровати. – Садись. Блюда принесут прямо в постель, - поочередно взял его подушки и набросал их горой у изголовья. Как только Людовик сел к месту, которое для него подготовили, Густав накрыл его ноги одеялом, и сделал себе очень похожую вертикальную перину, облокотившись на нее спиной. Приятели глядели друг на друга порядка минуты, прежде чем один из стражей тихо постучал в дверь, сообщая о том, что к ним кто-то пришел. Синеглазый обернулся на прикроватную тумбу, потянулся к ней и взял колокольчик, которым призвал слуг заходить внутрь. Покои отворились, запустив внутрь сразу несколько лакеев, принесших с собой накрытый поднос с едой, столик в кровать, кувшин с глинтвейном и столовые приборы с бокалами. Проследив за тем, как они устанавливают столик над бедрами Людовика и поочередно переносят на него небольшие блюдца с разными закусками, соусами и гренками, Густав жестом сказал им налить в два бокала еще горячее пряное вино, и покинуть их, оставив теплый кувшин на прикроватной тумбе. Те все выполнили, откланялись и ушли, после чего граф печально посмотрел на любимого, неуверенно надеясь на то, что его аппетит проснется хотя бы в уединенной атмосфере. - Луи, - тихо позвал его, чуть прижавшись к боку, - это закуски, которые Готье приготовил для тебя, перед основным приемом пищи, - опустил глаза на блюда. – К ужину, он приготовит что-то более значимое… - опечалился, даже не зная, что из всего этого действительно Людовику может прийтись по вкусу. В тарелочках были разные соуса, паштеты, красная и черная икра, масло, гренки, сырная и мясная нарезка, немного творога, и два вида какого-то белого крема, который отличался друг от друга лишь крупинками непонятного продукта. - Ля шенна…? – тихо и безынициативно вдруг подал свой голос блондин. (Икра?) - Ты об этом? – указал ладонью на два крайних блюда. - М, - кратко отозвался, не давая понять это положительный или отрицательный его ответ. - Эм… - даже не знал, как отвечать на такое знакомый. – Если честно, то Готье не объяснял мне, что он тебе подготовил… - неловко провел перебинтованной рукой по своему лицу, разглядывая забитый закусками столик. – А если бы и объяснил, то я не запомнил бы сразу все названия… Может быть, - повернулся к Людовику, что не отрывал своего взгляда от тех самых блюдец, - попробуешь…? – задумчиво притормозил, замечая такой явный интерес к одной тарелочке. Перевел на нее глаза, примерно поняв, куда именно он смотрит, взял маленькую ложечку и окунул ее в красную икру, скоро подняв из блюда целую горку. - Нома, - отозвался Людовик, наблюдая за этим. (Меньше.) Густав аккуратно наклонил ложку и дал половине икринок сползти обратно в тарелку. - Шанто. (Больше.) Синеглазый опустил свой инструмент обратно и набрал порцию чуть больше этой, но меньше предыдущей. - Нома-ма, - снова корректировал нориец. (Немного меньше.) Приятель от такого ласково улыбнулся, с облегчением и надеждой начав убирать с ложки по одной икринке, желая все-таки угодить своему капризному другу, чьей избалованности он никогда не видел. - Кар… - уже начал тот говорить свое «достаточно», но вдруг замолчал. Густав мило улыбнулся и набрал еще одну икринку, покосившись на Людовика, в ожидании его вердикта. Но тот ничего не ответил, лишь молча открыв свой рот, так и желая, дабы эту ложечку положили ему прямо на язык, что возлюбленный с облегченным вздохом и сделал. Во время неспешного жевания, на протяжении которого из норийского рта доносился тихий звук лопания икринок, блондин покосился на своего приятеля. - Хочешь еще? – мягко спросил его тот. Людовик неспеша моргнул, будто бы давая положительный ответ. - Хорошо… - ласково улыбнулся синеглазый и подошел на коленях к столику ближе, буквально наклонившись к той самой тарелочке, начав внимательно набирать необходимое количество икринок. Как только они были собраны, а любимый уже закончил жевать, Густав протянул ему новую порцию, вот только тот не захотел обрамить ее губами, забирая к себе на язык, а вместо этого сказал краткое «ты», продолжив молча глядеть на горку красных шариков у себя перед носом. - Я? – озадаченно переспросил друг и выровнялся. – Ты… Хочешь, чтобы Я попробовал? Тот перевел на него однозначный взгляд, от которого синеглазый сконфуженно застыл. Густав совсем не хотел уменьшать порции того, что так внезапно приглянулось уже сколько дней не питающемуся Людовику, делая его трапезу еще меньше, однако… Отказавшись, он точно его обидит, а за расстроенными чувствами, тот снова потянется за снотворным и снова уснет, практически ничего не поев… Так что, взвесив все «за» и «против», граф решил сделать так, как от него и хотел возлюбленный, не решаясь в его состоянии приносить ему хоть малейшее неудовольствие. Положил порцию себе в рот, ощутил масло с солью, что окутывали икринки, и раскусил сразу несколько штук. - Кхм! – шокировано прикрыл губы пальцами, ощутив какие они насыщенные и мягкие внутри. – Кхм, - чуть смущенно сделал еще один укус, прочувствовав как лопаются новые оболочки. – Кхм-кхм, - неловко отвел взгляд, дожевывая свою порцию, начав даже сравнивать что ему больше нравится – то, как лопается эта икра или как хрустят присоски сваренного кальмара. Покосился на Людовика, повстречавшись с его пристальным взглядом, и почти сразу ускользнул глазами, постеснявшись своей выразительной реакции на такие маленькие икринки, которые пускай и были необычной, но все же едой. - Кхм… - тихо и неловко прочистил горло Густав, после того, как все проглотил. – Продолжим, Луи? – посмотрел на него с легким румянцем. Приятель задержался на этих блестящих глазах, затягивающих его в свою бескрайнюю бездну. Они были такими яркими, спокойными, выразительными и всепоглощающими, что если бы Людовику предложили – он бы без раздумий нырнул на самое их дно, как бы глубоко оно не находилось, какой бы холодной не была вода и как бы далеко от поверхности ему не доставало кислорода. - Луи? – нежно окликнул Густав его печальные «облака». - М? – тихо отозвался тот. - Хочешь еще? – кивнул на тарелочку с икрой. - М, - кратко ответил и опустил на нее взгляд, будто бы соглашаясь на это предложение. - Хорошо, - опустил к ней глаза и чуть нагнулся, зачерпнув новую порцию. – Многовато… - задумчиво оценил горку, взял перебинтованной рукой вторую ложечку и начал аккуратно отстранять ею икринки обратно в тарелку. Блондин, наблюдающий за этим неспешным процессом, медленно искривился, погружаясь в тяжелую и беспросветную печаль от чувства невозможной вины перед этой раной и бинтами, приносящими Густаву такие мучения даже прямо сейчас. - Луи? – встревоженно посмотрел на него Густав, заметивший как любимые колени чуть приподняли столик с закусками, над которым он держал уже готовую порцию икры. Тот будто бы не услышал этого оклика, продолжая медленно искажаться, подтягивая к груди руки и ноги, которыми хотелось закрыть свое сердце от всей этой разрывающей изнутри боли. - Луи, - испуганно сунул ложку в закуску, быстро перенес весь столик на свою половину кровати и перешагнул любимого одним коленом, подняв к себе его измученное в страдании лицо. – Шомма? Шомма харе? (Больно? Болит сердце?) - Шомма-мммаа…! – измученно протянул тот, подтягивая колени ближе. (Очень больно.) - Нам врач принес обезболивающее, - тут же повернулся к его прикроватной тумбе и взял новый флакон. – Сейчас тебе станет легче, - обернулся к закускам, подняв со столика чистую десертную ложку. - Нон трьяго…! – отчаянно взвыл тот, впиваясь своими пальцами в ткань на груди. - Кон-карре шомма…! Ми ламэ…! (Не поможет…! Не тело болит…! Моя душа…!) - Ламэ? – встревоженно повернулся к нему, уже приготовившись налить лекарства в ложку. (Душа?) - Ломо-тарре… - со слезами на глазах отвернулся к своей тумбе и потянулся за снотворным. (Успокоительное…) - Луи… - опечалено придержал эту руку. – Ты снова хочешь уснуть до позднего вечера…? Тот повернул к нему свой измученный взгляд: - Ломо-тарре толо… (Успокоительное помогает…) - Но ты уснешь… - озабочено опустил его конечность между ними. – Ты хочешь снова уснуть…? Людовик взглянул на закуски, которые хотелось отведать, на Густава, которого не хотелось покидать, опустил взгляд на его перебинтованную кисть, очевидно страдающую прямо в этот момент, и пустил горькие слезы, закрыв от него лицо ладонями, совершенно не понимая, что ему нужно делать и как можно ослабить эту мучительную боль. - Луи… - сочувственно подался к нему, оплел голову руками и прижал к своему плечу. – Все хорошо… - успокаивающе погладил волосы. – Все будет хорошо… - ласково прижался губами к волосам. - Шомма…! - жалобно выл тот, выпрашивая хоть какую-то помощь для своего состояния. - Хорошо, - отстранился, посмотрев в его опущенное заплаканное лицо. – Но я тебе сейчас дам твою обычную порцию, - отвернулся к прикроватной тумбе, сменив обезболивающее на успокоительное. – Перекусишь немного, и потом снова можешь ложиться спать, - вернулся к нему. - Ми солло ньямэ… - опустил голову и плечи, уронив руки на постель, продолжая вздрагивать от всхлипов. (Я устал спать…) - Тогда… - задумчиво поднял левую его ладонь. – Я тебе почитаю. Хочешь, я почитаю тебе то, чем я сейчас увлечен? Подержи, пожалуйста, - дал в эту руку серебряную ложечку. - М, - отрицательно откликнулся, слабыми движениями взяв блестящую рукоять в кулак. - Тогда, - с сочувствием выдохнул, глядя на такую детскую и обессиленную хватку, - придумаем, чем еще заняться, - открыл флакон и начал аккуратно наливать его содержимое в ложку. – Может быть, музыкантов позовем… - М, - точно так же незаинтересованно ответил тот, наблюдая за наполнением маленького столового прибора. - Придумаем, - кивнул ему Густав, отстранив флакон от порции. – Пей. Тебе нужно две таких ложки. Людовик расстроенно выпил. Синеглазый налил еще. Блондин повторил процедуру. - Все, - отставил граф лекарство на прикроватную тумбу, возвратив ложку к закускам. – Сейчас тебе станет легче. - М, - расстроенно отозвался друг, опустив голову к своим ногам, начиная немного успокаиваться. Густав только выдохнул, устало присев на его бедра, не зная, как ему ободрить свою любовь, возвратив к жизни ее прежнюю улыбку. - Луи… - сочувственно провел ладонью по его щеке, ощущая на себе множество острых иголочек, что выросли за последние пару дней. – Луи… - ласково почухал его щетину, едва касаясь ноготками кожи. Тот отвернулся, не желая чувствовать того, что у него обросла вся борода, делая его образ еще непривлекательнее и хуже. - Луи… - сострадательно вздохнул, опустив глаза на его грудь, где все еще виднелся блестящий медальон, спрятанный под тканью. – Луи, - возвратился к его совершенно расстроенному лицу, глядящему куда-то вниз, - а хочешь, я почитаю тебе стихи? Приятель грустно покосился на него. - Кажется, тебе нравятся мои стихи, - посмотрел на серебряный футляр для текстов. – Как думаешь, они смогут тебя ободрить? – потянулся к медальону и вытащил его из-за воротника. - Оло-нэ валльясе нортьялэ миа… - едва слышно протянул Людовик. (Они восхваляют мою красоту…) - Тебя… - печально взглянул на него. – Сейчас, тебя расстроит эта тема…? Любимый опустил глаза, однозначно отвечая «да». Густав тяжело вздохнул, посмотрев на серебро в руке: - Я бы мог сейчас написать тебе новый стих, но он будет печальным… - вернул медальон на его грудь, оставив футляр поверх рубашки. – Но печальные строки тебя не ободрят… Людовик поднял взгляд: - М, - отозвался, будто бы подначивая друга сочинить актуальное творение. - Хочешь? – поднял лицо, встретившись с его серыми глазами. - М, - тихонько подал голос. - Хорошо… - ласково ему улыбнулся, с облегчением понимая, что может удовлетворить одно его «хочу», хоть немного подняв этим настроение. – Тогда… - неторопливо оглядел его образ, думая за что зацепиться словами. - Луи… «Смотрю я на тебя, И думаю о небе, - положил ладонь на его плечо, заглядывая в серые глаза. Таком похмуром, сером, Как глаза…. Трогаю тебя, - провел другой рукой по колючей бороде. И думаю о еле, Такой иглистой и живой, Как борода твоя… Обнимаю я тебя, - сел поближе. И думаю про солнце, Такое светлое и яркое, Как душа твоя…» Людовик опустил взгляд, печально шмыгнув носом, успокаиваясь после всех своих слез. Густав глядел на него с сочувствием и одновременно тоской, не совсем понимая помогли ли эти строки отвлечь любимого от грустных мыслей хоть чуть-чуть. В тишине они просидели еще минуту, прежде чем ее гнетущее течение не перервал тихий хрипящий голос: - Запишешь…? - Хочешь сохранить его? – глядел граф на расстроенное лицо, опустив ладонь на серебристый медальон. Блондин жалобно закивал. - Хорошо, - потянулся к нему и ласково поцеловал, обнимая любимые уста губами, словно лепестками. – Сейчас позову писца, - отстранился, слез с кровати и накрыл его ноги одеялом. – Скоро подействует успокоительное, - посмотрел он на Людовика. – Все будет хорошо… - успокаивающе провел по его щеке ладонью, вытирая большим пальцем потоки слез, и пошел к двери. Возлюбленный проследил за ним печальным взглядом. Как только стих был записан и помещен в большой медальон на груди Людовика, Густав вернул на его ноги маленький столик с закусками и предложил ему еще немного поесть. Тот кивнул, окончательно успокоившись, после своих слез.