Не шей мне срок

Гоша бросает на него осторожные взгляды, словно чувствует, что что-то случилось. Наверное, Хэнк правда выглядит не очень. Круги под глазами — обычное дело, но сейчас они особенно заметны. Ему уже хочется попросить не пялиться, как Гоша все-таки открывает рот: — Нормально все? — Как посмотреть, — Хэнк пожимает плечами. — Киса съебался. Ваня, в смысле. Он не помнил, знал ли вообще Гоша его кличку. Если нет, то это, наверное, звучало странно. Это для их компашки и класса было нормально, а вот другие всегда смотрели, вытаращив глаза, стоило Хэнку на людях сказать «Кис». — Обнес хату? — буднично уточняет Гоша, и Хэнк зачем-то вертит головой. — Нет. Просто свалил. Даже футболки оставил. Ему не было стыдно, что его обокрали. В глубине души Хэнк знал, что этим может все закончиться. Да и Киса его предупреждал. Но почему-то ему не хочется, чтобы Гоша думал о Кисе, что тот совсем опустившийся нарик. Словно ему не похуй. — Искать его будешь? Он об этом всю ночь думал. Он бы мог найти, Киса и в самый первый раз не шел на контакт. Найти и объясниться. Спросить, какого хуя именно сейчас, когда у них чуть ли не случилось все. Просто в глаза посмотреть, чтобы понять, это наркота сделала или сам Киса? И есть ли вообще разница между этими двумя. Но под утро, когда во двор начали выползать местные алкаши, он решил этого не делать. В конце концов, постоянно бегать за Кисой — жалко. — Сам объявится, помогу. А так похуй. Гоша кивает с нечитаемым выражением лица и снова садится за отчет по квартальной раскрываемости. *** Возвращаться в квартиру, где точно нет Кисы, не хочется, поэтому Хэнк тянет до конца и уходит с работы последним, под удивленный взгляд дежурного. Нужно бы взять дополнительные смены. Все что угодно, чтобы не думать о том, что он сделал не так. С Кисой и в этой жизни вообще. В целом он и так большую часть последних лет жил, стараясь уйти в работу — с редкими перерывами на что-то похожее на нормальные отношения. Последние были с Олей, которая работала в офисе по соседству с отделом. Они даже жить начали вместе, а потом Хэнку по ночам начал являться Игорь. Часто и с претензиями. Оля пыталась выпытать, что с ним происходит, но он так и не решился рассказать. Хэнк даже не злился, когда она кинула его, уйдя к какому-то своему другу. Больше расстроился из-за мамы, которой Оля нравилась. Он уехал в Питер и в первый месяц так ошалел от незнакомого города, что установил себе Тиндер. Сначала пытался вести переписки, а потом забил на бессмысленные разговоры. Но как-то ночью, после очередного визита Игоря, он сорвался и поехал в коммуналку к девушке, которая первая ему написала. Она чем-то отдаленно напоминала Кису. То ли волосами, то ли стилем, то ли тем, что была типичной питерской мефедронщицей. Было неплохо, даже хорошо, но ни к чему не обязывало. Периодически Хэнк хотел ей написать, но откладывал. А потом он приехал на вызов с двумя передозами, и больше они не виделись. С тех пор он ни с кем и не трахался. Если не считать Кису. Хэнк краснеет как школьник, когда вспоминает их «развлечения» перед сном. Ему хорошо было, очень. И хорошо было, когда все заканчивалось, и они засыпали под одним одеялом. Игорь тогда его не мучил. Ему, кажется, вообще ничего не снилось. В квартире валяются Кисины вещи — он забрал не все. Почти все, что Хэнк покупал, осталось — трусы, пару футболок, носки с коноплей. Он собирает все в пакет и заталкивает подальше в шкаф. В ванной выкидывает в мусорку злосчастный крем. Что делать с зубной щеткой — непонятно. В подсознании сидит жалкая надежда, что он вернется, что это просто очередная пропажа на пару дней. Но Хэнк знает, что это не так. *** Он любит Питер за то, что погода соответствует настроению. Особенно этой весной с промозглым дождем, ветром и общей серостью. Боря сливается с городом полностью и не чувствует себя лишним на фоне чужой радостной жизни. Сейчас все вокруг него выглядит не очень живым. Он выкидывает матрас в мусорку и находит на авито более-менее приличную кровать — полторашку, но для его небольшой квартиры самое то. Все равно он не будет ни с кем на ней спать. Боря почти смирился с этим, ведь от Кисы не было новостей две недели. Единственное, что Боря знал — его телефон ловит сигнал на разных вышках, и он, скорее всего, жив и все еще в Питере. Если только телефон не спиздили и не похоронили Кису по кускам в Неве. Когда проходит третья неделя, Хэнк все-таки выкидывает зубную щетку, некстати маячащую перед глазами. Только взяв в руки, он замечает на ней впитавшиеся красные следы. У Кисы кровили десна. Это ничего не значит само по себе, конечно, но если вспомнить, что Киса харкал кровью… Боря злится на себя, что не заставил его хотя бы провериться, чтобы наверняка знать. Хотя Киса его послал бы, наверное. Он вообще не любил, когда Боря замечал что-то, связанное с его слабостями. Один раз Боря заметил ранку, когда Киса снял трусы, и тот разистерился, что Хэнк охуел думать, что он в пах ставится. Боря очень надеялся, что он правда охуел. Проходит почти месяц, и он решается сдать анализы сам. Ничего не жжет, не капает, но хочется себя успокоить. Когда Боря заходит в клинику, то чувствует себя предателем. Словно не доверяет Кисе. Хотя Киса и не узнает, что он сюда ходил. По крайней мере, теперь Боря знает, что Киса не загнется от ВИЧа. *** Боря берет незнакомый номер на всякий случай — мало ли кто может позвонить с чужого. — Здорово, это Витя. Он говорит тихо, словно боится, что кто-то услышит. — Че хотел? — Боря только вернулся в квартиру и собирался встать под горячий душ. — Слушай, а тебе Кислов не звонил? Внутри что-то сжимается. — А должен был? - он старается не выдать волнение в голосе. — Наверное, блять, твоя же головная боль. Но, видно, его кореш что-то там перепутал и решил, что моя. Или ты его тоже наху... — Что с ним? — Боря перебивает поток жалоб и пытается надеть кроссовок одной рукой. — В душе не ебу. Знаю только, что он в притоне на обводном. Если живым найдешь, удали мой номер с телефона, ок?