Не шей мне срок

Хэнк просыпается от того, что в ванной что-то гремит. Кто-то гремит. Киса. То, что он проснулся и самостоятельно встал с кровати, внушает надежду, но Хэнку совсем не нравятся доносящиеся звуки. Он подрывается и в несколько шагов добирается до двери, радуясь, что она не закрыта. На полу валяется стакан из-под щеток, разлито мыло. Сам Киса сидит в ванне голый, полностью игнорируя его появление. — Кис, ты как? — осторожно спрашивает Хэнк и быстро закрывает за собой дверь, чтобы не впускать холодный воздух. У Кисы мокрые волосы и вся кожа покрыта мурашками. Хэнк не уверен в том, что он в состоянии сам помыться, а не просто намочиться водой. Он злится, что вырубился так, что даже не отсек момент, когда Киса проснулся. Надо было ему помочь. Киса молчит. То ли не слышит его, то ли не хочет слышать. Хэнку приходится лезть в корзину с грязным бельем за полотенцем — другого, к сожалению, нет, он совсем забыл о стирке. Он набрасывает его на Кису и садится на бортик рядом. И ждет, пока Киса не проявит хоть какое-то желание взаимодействовать. — Как ты узнал? — спрашивает Киса, все так же упираясь взглядом куда-то в район живота. — Я не говорил тебе звонить. Как он твой номер вообще узнал? — Неважно, — Хэнку не хочется упоминать Витю. — Так не хотелось меня видеть? — На хуй иди! — Киса пытается вылезти из ванны и дергается, когда ловит на себе взгляд Хэнка. — Да не смотри ты! Хэнк отворачивается, слыша, как Киса медленно вылезает, матерясь сквозь зубы. Он понимает на самом деле, что его вопрос тупой и жестокий — Киса просто не хотел, чтобы Хэнк его видел. Таким, какой он сейчас, — еще более побитым жизнью, чем раньше. — У тебя болит что-нибудь? — Кишка из задницы выпала, но жить можно, — огрызается Киса. — Да шучу я, хватит смотреть такими глазами, еблан! Думаешь, я совсем? Киса, кажется, не уверен, что именно «совсем», поэтому пару секунд он просто смотрит в бешенстве на Хэнка, а потом убегает в коридор, громко хлопнув дверью. Хэнку стыдно. И за то, что правда поверил, и за то, что скривился от отвращения. Киса увидел, наверное. Потому и расстроился еще сильнее. *** Когда он возвращается в комнату, Киса лежит, укрывшись пледом и забившись в самый угол кровати. Его одежда промокла, так что Хэнк достает с нижней полки шкафа пакет с Кисиными вещами. — Надень, — он кладет их перед Кисой и садится рядом, надеясь, что его не пошлют. — Ты их че, не выбросил? — А надо было? — вздыхает Хэнк, понимая, как позорно это выглядит. Но ему уже все равно. — Кис, прости. Я должен был раньше тебя забрать. Надо было искать, но я злился. Если бы он не был на нервах последние несколько часов, то точно бы успел сожрать себя за то, что так дотянул. Не хочется думать о том, чтобы бы было, если бы Витя оказался чуть большим хуесосом, чем есть на самом деле. Не хочется, но Хэнк думает. О том, что Киса умер бы от передоза. Или его бы убил и расфасовал по пакетам недовольный клиент. «Mash на Мойке» бы написал новость про убитую гей-проститутку, а в комментах все бы шутили про типичный Питер. А Хэнку бы пришлось звонить отцу, чтобы они с Ларисой оформили доверенность и он мог забрать из морга то, что осталось. Вспыхивающие перед глазами картинки слишком яркие, и Кисин вопрос он слышит не сразу. — Вот скажи, Хэнк, ты мазохист? Киса выпутывается из-под одеяла и медленно натягивает на себя вещи, ставшие уже большими. — Я у тебя первый такой торчок, или ты и других тоже пытался из говна вытащить? Или именно меня жалко, по старой дружбе? Это обычное Кисино самобичевание, но Хэнк так устал от этого всего. Ходить вокруг да около. Доказывать, что ему не похуй. Слушать, как Киса пытается принизить себя и все то, что у них есть. — А ты не понимаешь, что ли? Киса замирает с его толстовкой в руках. — Да не очень. Сначала Хэнк хочет сказать: «Я тоже тебя люблю». Но потом он понимает, что Киса может и не помнить, что болтал. Скорее всего, он и не помнит, иначе сегодня бы злился еще сильнее. Хэнк вот все помнил. После Кисиных слов он тогда так и застыл, оглушенный, наблюдая за его умиротворенным лицом. Киса выбил у него землю из-под ног и съебался спать, не подумав даже объясниться. Хотя что тут было объяснять? Что Хэнк ничего не заметил и не хотел замечать? Что они проебались еще сильнее, чем казалось раньше? Но он больше не собирается прятать голову в песок. Поэтому он набирается смелости и говорит: — Я же люблю тебя. Что тут непонятного?