Пока не рухнут небеса

— Ваше высочество… — Сынчоль осторожно позвал принца. Джонхан встрепенулся: резко вздернул голову и посмотрел на телохранителя так, будто тот разбудил его посреди самого прекрасного сна. — Наследный принц Сюй Минхао только что был здесь. Джонхан нахмурился, уставившись на Сынчоля в недоумении. Как это, Сюй Минхао был здесь? Это же он, Джонхан, караулил его, как он мог не заметить? — Точнее, не совсем здесь, — поспешил уточнить телохранитель. С одной стороны, Джонхан выдохнул: значит, он еще не потерял связь с реальностью. С другой… — Он заглянул сюда, увидел вас и сбежал. А с другой стороны, ему стоило выбрать менее заметное место в этой дурацкой библиотеке! Принц закрыл глаза, мысленно считая до десяти. Вот же гадство! Он был так близок к своей “добыче”, но не смог ее схватить. Джонхан обреченно вскинул руки и пнул ножку стола. Какое досадное поражение! — Пойдем, — буркнул он. Он бы добавил еще пару ласковых, но, пожалуй, его реакция уже была достаточно яркой и очевидной. Несомненно, в этой части дворца остались вражеские уши. Да, им удалось буквально выкурить Цзюньхуэя из покоев принца, но здесь-то он точно мог находиться. Тем более, раз сюда наведался и Сюй Минхао, его преданный пес должен был ошиваться где-то поблизости. Хорошо, пускай они заподозрят что-нибудь, пускай подумают, что ему есть, что сказать наследнику чжухванского трона, пускай. Может, тогда он и сам заинтересуется и придет поболтать? Так или иначе, сегодня Джонхану ловить здесь уж точно было нечего, разве что он просидит в библиотеке до глубокой ночи. Да и то не факт, что Минхао решит попытать счастья в этот день еще разок — вряд ли у него в библиотеке какие-то срочные дела. Конечно, Цзюньхуэй же больше не может передавать ему продолжение истории под авторством Юн Джонхана, вот он и пришел подыскать себе похожее чтиво. Ловить ему, правда, нечего: с непревзойденным оригиналом вряд ли что-то сумеет сравниться. Джонхан усмехнулся, но даже эти забавные домыслы не смогли его порадовать. Остаток дня принц провел в дурном настроении, а на утро, в то же время, снова отправился на охоту. Книг он больше не открывал. Как выяснилось вчера, это плохая идея, слишком уж он погружался во все, что оказывалось у него в руках, хотя сосредоточиться надо было совсем на другом. Еще Джонхан решил расположиться в более укромном уголке библиотеки — да, теперь, как бы он ни старался, он не мог увидеть со своего места дверной проем, но зато и Минхао теперь не сможет сразу обнаружить его. Пусть хотя бы войдет, а дальше он как-нибудь разберется и попробует остановить, если тот снова захочет сбежать. Правда, вариантов, как это сделать, у него не было (разве что схватить Минхао за ногу и не отпускать), но принц надеялся, что в нужный момент светлая мысль обязательно ударит ему в голову. — Может, мне тоже под стол спрятаться? — шепнул принц Сынчолю, когда они уже заняли свои позиции. — А что, я и правда не сразу заметил его в тот раз, значит, это работает. — Даже не думайте так унижаться, ваше высочество, — Сынчоль нахмурился, а Джонхан удивленно вскинул брови. С каких это пор его телохранитель заговорил таким строгим голосом, еще и вздумал указывать его высочеству, что делать? Принц как-то не припоминал, чтобы Сынчолю было велено защищать не только его тело, но и честь. Как бы то ни было, учитывая все те вещи, которые он позволил на бумаге и в жизни по отношению к Сюй Минхао, про честь его высочества наследного принца можно было забыть (Джонхан уже всеми возможными способами успел ее замарать). — Да ладно тебе, я просто пошутил, — и все же слова Сынчоля каким-то чудесным образом смогли одернуть принца. В последний раз он чувствовал себя так, когда его служанка Шиен выговаривала его за то, что он снова лег спать на рассвете и клевал носом все уроки. Захотелось сжаться в комочек и пообещать впредь быть хорошим мальчиком, но Джонхану уже было далеко не двенадцать, да и перед телохранителем так себя вести как-то неловко. Принцу только и оставалось, что небрежно махнуть рукой и усмехнуться (хотя на самом деле он и правда успел подумать, что эта идея очень даже неплоха). Практически сразу его высочество столкнулся с очень страшным вопросом: чем бы заняться в ожидании Минхао, чтобы не умереть от скуки и при этом не погрузиться в свое развлечение с головой и не пропустить появление принца снова. Он хотел поговорить с Сынчолем, но сразу понял, что тогда Минхао сможет услышать и узнать его голос, и даже близко в библиотеке не подойдёт. Как-то так Джонхан понял, что в разведчики и шпионы его бы не взяли. Чем же они занимаются, пока цель не появится в поле зрения? Или они следуют за ней попятам? Но даже если так, то ведь не всегда объект слежки занимается чем-то примечательным и достойным внимания. Хотя, нет, даже так всегда есть, на что посмотреть. Человека, занимающегося самыми обыденными вещами, тоже можно (и нужно) изучать. То, как он промакивает салфеткой рот во время еды, что делает первым делом, встав с постели — казалось бы, мелочи, но даже они могут немало рассказать. Джонхана, хоть и вскользь, как бы мимоходом, но этому обучали. Говорили, мол, смотри, вон тот посол — сидит, ноги широко расставлены, а сам, вместо того, чтобы смотреть на короля безотрывно, разглядывает зал. Как думаешь, из какой страны его прислали и что сейчас в его голове? Поначалу отвечать на такие вопросы было сложно, кроме, пожалуй, самых очевидных случаев. Но в замке всегда было много людей, так что принц мог свободно тренироваться и оттачивать этот навык. Да, это все, конечно, было очень интересно, но сейчас-то перед ним никакой цели не было! Было только ожидание, до невозможности длинное и тяжелое время. Каждое мгновение растягивалось до бесконечности. Единственной живой душой в библиотеке был Сынчоль, но следить за ним определенно было плохой идеей. Как минимум, у самого телохранителя бы точно появились вопросы, с чего вдруг принц так пристально его разглядывает. Поэтому Джонхан поболтал ногой. Потом постучал пальцами по столу. После этого потянулся, задрав руки над головой так, что у него хрустнула спина. Сынчоль все это время сидел смирно, словно вдруг обратился в статую. Джонхану оставалось только пожать плечами (еще одна маленькая активность): телохранитель к такому уже привык. С его работой уж точно не провалишься в свои мысли так, чтобы игнорировать все вокруг. Наверняка он сможет просидеть неподвижно рядом с его высочеством хоть целые сутки, наверняка даже задремлет, но любой непонятный шорох точно заставит его очнуться и положить руку на нож. А у принца даже эти мимолетные мысли крали внимательность и концентрацию! Он мог сидеть “без дела” разве что на королевском приеме, да и то потому, что тогда у него во всю работала и кипела голова. А сейчас… Джонхану послышался долгожданный звук шагов, и он понял, что это такое: обратиться в слух и обратиться в камень, так, чтобы не издать ни одного лишнего звука. Пускай Сюй Минхао (наверняка это был именно он, мало кто в этом замке умел так выразительно цокать каблуками) подумает, что в библиотеке совсем никого нет, пусть только заглянет, и тогда его высочество схватит его в свои сети: затянет в разговор, зацепит одной только фразой. Ведь если он заговорит, а принц Минхао удалится, это будет неслыханным неуважением. Так он обнажит все грязные планы Чжухвана, но, конечно же, он не сможет позволить себе такой роскоши. Звук шагов становился все ближе, и Джонхан замер в ожидании долгожданной встречи, хотя на деле ему хотелось вцепиться пальцами в край стола и начать раскачиваться вперед-назад, чтобы время шло быстрее (хотя с тех пор, как он пришел сегодня в библиотеку, не прошло и часа). Ближе, еще ближе, и вот он, вот он! Джонхан ждал этого момента так долго (как минимум, ему так казалось), что сначала ему даже подумалось, что все это сон или чье-то злое колдовство. Но, нет, в дверях действительно стоял принц Чжухвана Сюй Минхао собственной персоной! Джонхан пристально уставился на него: пусть поймет, что его уже заметили и удалиться сейчас будет проявлением крайней невоспитанности. Минхао, естественно, это прекрасно понимал. Только вот вопреки прежнему испугу на его лице отражалась совсем другая эмоция. Раздражение читалось в каждой черточке, в каждой морщинке. Принц Минхао был в одном шаге от того, чтобы разразиться самой настоящей грозой. Джонхан заметил, как он делает глубокий вдох, явно пытаясь успокоиться, и как нервно теребит края своих одежд. Как бы то ни было, Сюй Минхао все-таки сделал шаг вперед, переступая порог библиотеки. Деваться уже было некуда. Впрочем, Джонхан совсем не удивился его неожиданной решительности: за будущим императором сегодня неотступно следовал его преданный пес. Вэнь Цзюньхуэй, на этот раз без вуали, обычно скрывающей его, как выяснилось, весьма нежные черты, стоял чуть ли не вплотную, сверкая холодным взглядом из-за плеча своего хозяина. Игра в гляделки не длилась долго — коротко кивнув, Минхао двинулся к книжным полкам. Он явно намеревался игнорировать присутствие принца Уёна в этой комнате, и Джонхан никак не мог ему этого позволить. На губах его высочества расплылась улыбка столь приторная, что даже самый заядлый любитель сладкого бы точно скривился. — Какая неожиданная и, не побоюсь этого слова, приятная встреча, — эти слова прошлись точь-в-точь по отрепетированному сценарию — его начало принц посчитал очень даже удачным. После этой фразы улыбка соскользнула с его губ, и он покачал головой, и отвел в сторону совершенно разбитый (как ему самому казалось) взгляд. — Только вряд ли ты так же рад меня видеть — вон, пару дней назад даже не ответил на мое приветствие. Трудно было не заметить, как рука Минхао, которой он тянулся к книге на полке, вдруг замерла, а сам принц, на вид всегда такой мягко расслабленный и пластичный, выпрямился, как по струнке. Он медленно развернулся к Джонхану лицом, и теперь, когда он решил заговорить, на его лицо снова вернулись искры былого страха. Трудно было не заметить, что Сюй Минхао нервничает. — А я вот не припомню такого, — и тут настала очередь Джонхана занервничать. Как же так Минхао попал в его сценарий так точно? Неужто он видел его записи, неужто за принцем по-прежнему следят, и именно это хочет донести до него сейчас Минхао? Сердце Джонхана ухнуло в груди, и он с трудом сдержал себя, чтобы остаться в роли, а не поднять на принца Чжухвана полный негодования взгляд. Впрочем, опасения Джонхана были напрасны. Следующие слова Сюй Минхао все расставили по своим местам — Никого я не видел, — такого его высочество явно не писал. — Трудно разглядеть пустоту. Тяжелый акцент на последнем слове, как едкий плевок, так еще и самодовольная ухмылка на лице Минхао — сердце Джонхана дрогнуло еще раз. Принц Чжухвана говорил резко, отрывисто, словно ради каждой фразы ему нужно было перебороть себя, но легче от этого не становилось. Джонхан и подумать не мог, что его вот так, прямым текстом обзовут пустым местом, и ответа на такое у него заготовлено не было. — Ох, раз так, какое гнусное и бессмысленное… — неожиданно для самого себя слишком растерянный, Джонхан продолжил говорить по сценарию, но вовремя себя оборвал. Если Минхао “превзошел” его ожидания, он тоже превзойдет его. — ...оскорбление с твоей стороны, — слова преобразились словно сами собой, только соскользнув с кончика языка. Произнеся их, принц почувствовал себя чуть увереннее, несмотря на подступающую к коленям легкую дрожь. Сюй Минхао был настроен неожиданно агрессивно, так еще и захватил с собой Цзюньхуэя (Джонхану уже виделось, как он подначивает своего принца со спины). Это значило только одно: разговор мог завести их в совершенно непредсказуемую сторону. — А в чем я не прав? — и снова резкий выпад от Сюй Минхао, как удар под дых. — Думаешь, в этом замке ты что-то большее, чем просто пустое место? Думаешь, я буду говорить с тобой? Каждое слово Сюй Минхао хлестало как плеть, пускай он сам, казалось, после какой-нибудь из своих жестких фраз заскулит, как струсившая собачонка и спрячется у своего защитника в ногах. Джонхан был уверен: не будь рядом с принцем сейчас его шпион, вряд ли бы он поразил их такой самоуверенностью. А Джонхан… Нет, ни одно из этих слов не было для него неожиданностью. Поражало то, что Сюй Минхао действительно решил произнести их вслух. Впрочем, кажется, тут сам Джонхан просчитался в логике. Если уж он верил в то, что никто в этом дворце его ни во что не ставит, с чего бы хоть кому-то бояться сказать ему лишнее слово? Что уж говорить про будущего императора! Впрочем, поражаться Джонхану только предстояло. Чхве Сынчоль, который ранее в этой сцене присутствовал лишь под маской Сюй Минхао, поднялся со своего места. Не успел он и шагу сделать в сторону будущего императора Чжухвана, как Цзюньхуэй уже закрыл его собой. — Его высочество здесь гость, — произнес Сынчоль так твердо, что Джонхан и сам почти поверил, что он и вправду таковым является. — Никто не смеет говорить с ним так. Юн Джонхан был немало поражен: он и подумать не мог, что его телохранитель осмелится влезть в конфликт между двумя принцами, и его слова каким-то странным теплом пролились в груди. Сюй Минхао же его реплика жутко развеселила: он рассмеялся. Хотя, точнее было бы сказать, прыснул со смеху в кулак, явно сдерживаясь, чтобы не разразиться совершенно неподобающим для будущего императора хохотом. — Да, конечно, твой принц — самый дорогой гость в этом замке, сейчас принесем ему шелковые подушки, расшитые золотом, и лучшего вина к ужину, — каждое слово Сюй Минхао было пропитано такой издевкой и высокомерием, что теперь уже Джонхан начал ощущать раздражение. Хотя, нет, это чувство можно было даже обозвать зарождающейся злостью, но принц не показывал этого: сидел спокойно, разве что подбородок вздернул выше обычного. Он не терял надежды сгладить углы, правда, по всей видимости, сглаживать там было уже нечего. Чхве Сынчоль оставался на своем месте и ни шага больше в сторону Минхао не сделал, но тот как будто только больше спрятался за плечом Цзюньхуэя. Неудивительно, что он так разошелся — за спиной шпиона он явно ощущал себя как за каменной стеной. Джонхану, впрочем, для этого чувства даже прятаться не нужно было: каждая фраза Чхве Сынчоля выставляла перед ним самый крепкий щит. — Ну, так несите, — …даже если он говорил самую несусветную глупость с абсолютно невозмутимым лицом. Джонхан подумал, что сейчас Минхао уж точно сдержаться не сможет и в открытую рассмеется, но, оказалось, эти слова его разозлили. — Указывать мне будешь? — вспылил он, и тут уже принц Уёна еле сдержал рвущийся наружу смех. Минхао в этот момент напомнил ему крошечную злую собачонку, которую хозяин схватил за шкирку, а она без повода заливается лаем. Правда, следующие его слова тут же стерли с губ Джонхана улыбку, а что-то жгучее в его груди начало закипать. — Ты не больше, чем грязь на моих сапогах, раз ты прислуживаешь ему. Да как тебе наглости хватает так говорить со мной? Да и вообще говорить в моем присутствии? Джонхан и сам не заметил, как подскочил со своего места и как вдруг сменился тон его собственного голоса: стал резким и жестким, как плеть. Минхао, впрочем, не стал прятаться еще больше, он уставился на принца с нескрываемым интересом: что же скажет этот человек после своей безрезультатной попытки подлизаться к будущему императору? Человек, который затих сразу после резких слов в свою сторону? — Пока я здесь, он имеет не меньше прав говорить с тобой, чем имею я, — принц отчеканил слова так четко, словно это они были частью его сценария, а не все то, что он сказал раньше. — Это мой человек и только я могу указывать ему. Сам Джонхан был удивлен своему выпаду не меньше, чем Сюй Минхао, Вэнь Цзюньхуэй, да даже Чхве Сынчоль, и тот не ожидал, что принц, который всю эту встречу пытался придерживаться нейтральной позиции, вдруг за него вступится. “Ваше высочество, не стоило”, — говорил его взгляд, да и, честно признаться, произойди подобное пару месяцев назад, Джонхан бы и пальцем не шевельнул. Но сейчас… Принц уже не раз объяснял себе, почему его отношение к телохранителю так изменилось. Да, он по-прежнему оставался единственной живой душой на его стороне (не считая Джошуа, но тот обитал за десяток лестничных пролетов от него), а раз так, не только он должен был защищать принца, но и принц не должен гнушаться вступиться хоть раз за него. Тем более, когда они связались с будущим императором и его плещущим во все стороны высокомерием. На слова Джонхана Минхао, когда удивление сошло на нет, все-таки рассмеялся. На этот раз он уже не смог сдержаться. — Надо же, ты так защищаешь своего пса. Я-то думал, что все в твоей писанине гнусные пошлые выдумки, но неужели и в них есть доля правды? — в глазах Минхао блеснули совсем недобрые искры, а Джонхана тут же бросило в жар. Он прекрасно понимал, что Цзюньхуэй все доносил своему господину, да и видел своими глазами, как Минхао его поначалу шугался. Все это было даже весело, но почему-то сейчас, когда принц коснулся тех частей его творчества, где фигурировал Сынчоль, он ощутил незнакомое прежде чувство, которое толком не мог описать. Телохранитель в его рассказах выступал, можно сказать, антагонистом, который всеми силами пытался воспрепятствовать влюбленным быть вместе, не в силах сдержать своей ревности. А, значит, Минхао намекал на то, что… — Ложь и клевета, — обрубил Джонхан, но его слова звучали уже не так уверенно, последние буквы он словно проглотил. — Я предлагаю… прекратить этот спектакль. Я хотел лишь познакомиться с тобой. Мне показалось, что будущему императору в таком огромном замке, без равных себе, может быть одиноко. Глупо, глупо было озвучивать эти догадки, Джонхан прекрасно понимал, что Минхао ни за что с ним не согласится. Но после последних его слов он ощутил, что ему срочно нужно перевести мысли принца в другое русло, и то, что он произнес слово “равные” не могло его не зацепить. И “план” удался — от насмешливой улыбки на лице Минхао не осталось и следа, и он снова свел брови, а его пальцы начали сжиматься на ткани одежд. Он даже сделал шаг вперед, оставив Цзюньхуэя позади себя — невиданная смелость с его стороны. — Ты… — кажется, Джонхан попал не в бровь, а в глаз, потому что настолько возмущенного лица у Сюй Минхао принц никогда прежде не видел. — Я, конечно, знал, что ты тот еще наглец, но чтобы настолько! Неудивительно, что у такого принца такие люди. Сколько раз им говорили не высовываться, так нет же! И пусть потом не плачутся, когда с их драгоценным принцем посреди ночи приключится какой-нибудь несчастный случай! Повисла тишина. Глаза Сюй Минхао стали совсем круглыми, а рука сама собой потянулась ко рту — он точно сказал то, что говорить ему было не положено. Со стороны Вэнь Цзюньхуэя донесся спертый вдох, и, хотя на лице не дрогнуло ни одной мышцы, было ясно, что он удивлен не меньше своего принца. Чхве Сынчоль, казалось, по своему обыкновению, только-только все сказанное осознавал. А в груди Юн Джонхана в этот миг все рухнуло. Какой-нибудь несчастный случай посреди ночи? Эти люди… Они… Замышляют его убийство? — Ваше высочество, что-то вы перенервничали, — мягкий голос Вэнь Цзюньхуэя был совсем некстати, как и его руки на плечах Сюй Минхао. Ситуация становилась все более абсурдной. — Да, да, именно так, ляпнул глупость, этот… этот вывел меня из себя, — закивал принц, словно каждое легкое пожатие чужих пальцев на его плечах возвращало ему уверенность. У Джонхана тем временем его слова тяжелым звоном стояли в ушах. Нет, он и без того никогда не ощущал себя в безопасности в этом месте, но теперь… Все заиграло новыми кровавыми красками. — Конечно, наговорили со зла, — продолжал мурлыкать Цзюньхуэй, но Джонхан уже не верил ни единому его слову. Если бы Минхао не имел ввиду того, что сказал, разве пытались бы эти двое так тщательно заметать следы? Колени Джонхана охватила дрожь и он еле устоял на ногах, схватившись рукой за край стола. Изобразить каменное безразличие на лице оказалось труднее, чем он думал, как и вернуть твердость своему голосу, чтобы сказать: — Раз уж мне здесь так не рады, оставлю вас. На реакцию принца и шпиона он уже не смотрел — бездумно двинулся к выходу и даже каким-то чудесным образом умудрился ничего не задеть и ни обо что не споткнуться. С задачей “сохранить лицо” Джонхан справился на отлично, пускай это самое лицо и выглядело весьма потерянным. Кажется, вслед ему Минхао еще бросил пару добрых, но принц уже не слушал. Путь до башни пролетел в одно мгновение. Джонхан бегло осмотрел комнату: на первый взгляд, в ней был не так много лазеек, в которые мог бы пролезть потенциальный убийца. Но, с другой стороны, до прихода Джошуа они и про ту дырку в стене под гобеленом даже не подозревали. Наемник мог залезть в окно. Мог пройти в самую обыкновенную дверь, пока его телохранитель с принцем не на месте, и спрятаться где-нибудь в шкафу. Джонхан прикрыл глаза и сделал глубокий вдох. Казалось бы, всего пара слов, а ему теперь повсюду виделась опасность. И разве сможет Чхве Сынчоль, который обычно сидит за дверью, защитить его во всех пришедших ему в голову случаях? Как ни погляди, он не успеет добежать до принца, если убийца полезет из окна или выскочит из сундука. Идея, как молния, ударила в голову и слетела с языка даже до того, как Джонхан успел как следует ее осмыслить. — Теперь ты будешь спать со мной.

***

Бу Сынкван спал и видел сон. Бескрайние поля родной страны расстилались перед ним золотым полотном под лучами предзакатного солнца, и ветерок легкой прохладой ласково обнимал тело. Все указывало на одно — скоро придет пора собирать урожай. В поля выйдут мужчины, женщины, да даже дети, которые уже в силах удержать в руках инструмент, и весь народ примется трудиться изо всех сил, чтобы прокормить себя грядущей зимой. В поле никого не было, но Бу Сынквану казалось, что он слышит отголоски народных песен, славящих приход осени и плодородие местных земель. Сынкван сделал пару шагов по тропке вперед, осторожно, боясь разрушить эту сказочную иллюзию. Он давно не видел этого пейзажа, шныряя из-за своей работы по унылым чужим деревням и прячась по сырым гниющим подвалам. Теперь, когда столь драгоценная сердцу картина оказалась так близко, только руку протяни, он и вздохнуть слишком громко боялся, лишь бы не спугнуть. Еще один крошечный шажок, и тут Сынкван заметил кое-что странное. Он почти стоял на месте, но поющие голоса надвигались на него слишком стремительно, становясь все громче и громче. Звуки пения, которые поначалу показались ему такими приятными и родными, теперь тяжелым звоном стояли у него в ушах, и он не мог распознать ни слова, а прекрасный пейзаж уже не поблескивал на солнышке, а дрожал, словно вот-вот и вправду распадется на части. Нет, больше Сынкван не рвался туда, только одна мысль пульсировала в голове: “Бежать!”, но бежать он не мог, ноги пристыли к земле. Он зажмурился и зажал ладонями уши — лишь бы не видеть и не слышать этого надвигающегося ужаса. Он больше не видел, и голоса звучали глуше, но он все еще был там, и ветер, который поначалу показался таким игривым и ласковым, теперь пронизывал ледяным холодом. Значит, он не может спрятаться, уйдя вглубь себя, и убежать не может, так что же делать? Сынкван приоткрыл один глаз (веко его подрагивало) и больше не увидел золота. На его мир опустилась темнота, и лишь странные голубоватые отблески то и дело в нее врывались. Сынкван не хотел знать, что случилось с его полями, но разве был у него выход? Он мог только принять неизбежную истину. Бу Сынкван открыл глаза. От полей не осталось и следа, перед ним теперь расстилалась одна только черная земля, а небо заволокли грозовые тучи. Холод пробирал до костей, а голубое свечение было всюду, этот единственный источник света в этом царстве беспроглядной тьмы. Сынквану пришлось приложить усилие, чтобы разглядеть в этих огнях человеческие силуэты: поникшие, сгорбленные и истощенные, они тащили на своих спинах или волокли за собой огромные мешки и ящики. Кто-то был изранен, кровь ключом била из открытых призрачных ран, но они все равно шли, еле переставляя ноги и глядя перед собой невидящим взором. Губы их слабо шевелились: Сынквану с трудом верилось, что эти обессиленные люди (если их еще так можно было назвать) могли столь громко петь. — Что… Куда вы идете? — вопрос Сынквана не был задан кому-то конкретному: этот его надломленный, неожиданно громкий вскрик пронзил невнятный шум голосов. Никто не обратил на него внимания, Сынкван не ощутил на себе ни одного взгляда. Люди шли мимо, и, казалось, сквозь него, обдавая мертвецким холодом. Словно это не их, а самого Сынквана не было здесь, словно это он, а не они, был чем-то бестелесным и нереальным. Никто не ответил на его вопрос, но теперь Сынкван смог распознать слова песни. “Кости, головы к ногам империи, Чтоб сиять вовсю и ярче пламени, И вперед, под златоперым знаменем…” Сынкван очнулся на жесткой койке в подземелье чжухванской тюрьмы, стуча зубами от озноба и тяжело дыша, а та страшная мелодия по-прежнему звенела у него в голове. Он принял сидячее положение неожиданно резво для своих ран и осмотрелся: глупый, ничем не обоснованный страх увидеть в своей камере те самые силуэты. Но рядом больше никого не было, только песня продолжала звучать. Сынквану потребовалось время, чтобы понять: песня не была сном, разве что “исполнял” ее вовсе не хор измученных душ, а один хорошо знакомый ему голос. Да, мелодия походила на какую-то уёнскую песню, но, конечно это не была она, это не могла быть она. Слова, манера пения — во всем явно слышался и чувствовался Чжухван. Сынкван вздохнул с толикой облегчения, хотя, по правде сказать, его видения холодной тяжестью легли в груди. Как и во сне, голос все приближался к нему, но вместо темноты и духов появился Мингю. Стоило ему оказаться в поле видимости Сынквана, он тут же замолк. В руках он держал блюдо с уже привычной пленнику серой субстанцией. — Та песня… — выдавил из себя Сынкван. Сон и реальность все еще смешивались у него в голове, и чувствовал себя пленник еще более потерянным, чем прежде. — Звучит знакомо, но слова другие. Этот вопрос и вправду беспокоил его: как же так вышло, что жители двух вражеских государств знают один и тот же мотив, только обернутый в разные смыслы? — Песня? Без понятия, как она называется, но, кажется, что с детства знаю ее наизусть, — Мингю, как и всегда, когда он в последнее время приходил с кормежкой, был спокоен и безразличен. Сынквана каждый раз поражало, как он мог преобразиться к концу их диалога. — Забавно, — пожал плечами пленник. — У нас тоже поют ее, только не про то. В Уёне она про жатву, как благодарность земле, которая нас взрастила и вскормила. Мингю лишь усмехнулся. — В Чжухване не было такой земли, которую стоило бы благодарить, — стражник покачал головой. — Издревле ничего толкового у нас не росло, как ни старайся. Мы все здесь родились под охотничьей звездой, так выживали наши предки. — А потом вы поняли, что можно выживать за счет земель получше, — буркнул Сынкван совсем тихо. Слава небесам, Мингю его не расслышал. Пленнику не хотелось злить стражника до того, как тарелка окажется у него в руках. Ну, а стоило Мингю передать ему кашу (Сынкван крепко-крепко сжал ее в своих ладонях), парень тут же перестал себя сдерживать. — Я-то думал, что вы по звездам воины. А вы, вон, охотники. Смею предположить, за головами? — Как будто среди ваших людей все сплошь вспахивают землю и нет ни одного воина, — как и раньше, Мингю ловко, одним махом развернул диалог в свою сторону. — Да и ты сам, напомни-ка мне, чем занимался? Вносил смуту в умы людей, чтобы те подняли восстание. Ты мог стать причиной сотен смертей, и хвала небесам, что наши люди достаточно умны, чтобы тебя не послушать. — И это говоришь мне ты, расхаживая день ото дня с копьем наперевес? — Сынкван не сдавался. Сеять семя сомнения — его работа, а не Мингю. Впрочем, и тот со своей задачей справлялся неплохо, не давая этому самому семени покинуть стены темницы. — Это копье не убило ни одного человека, — стражник будто гордился своей взявшейся из ниоткуда чистой совестью, и это было слишком уж нетипично для представителя его профессии, так еще и чжухванца. Нет уж, Сынкван это так просто не оставит. — Конечно, вы же своих пленных за людей не считаете. — Я не вру, я в жизни не убивал. Сынквану захотелось рассмеяться, слишком уж комической ему вдруг показалась эта сцена. Тюремный стражник, еще и подданный прослывшей своими кровавыми похождениями империи, убеждал его в том, что не перерезал ни одной глотки! Выглядело бы куда логичнее, пытайся он внушить ему обратное: какой он кровожадный и сколько душ загубил, и ни разу рука его не дрогнула. Мингю не переставал его удивлять. И как его угораздило родиться в этой стране, так еще и пройти обучение воинскому делу? — А разве не к убийствам ты стремился? Ты же так жаждал стать воином. — Это не значит, что мной двигала жажда крови. — А что тогда? — и сразу же после своего вопроса Сынкван затряс головой (он бы рукой замахал, но все еще держал миску с кашей). — Я понял, понял! Быть воином у вас — это же почетно, это путь к славе. Да, тогда все с тобой ясно, — и пленник все-таки решил отхлебнуть безвкусное месиво из миски, пока Мингю не разъярился и попросту не выбил ее у него из рук. Стражник, впрочем, по-прежнему вел себя сдержанно, только мышцы его лица то и дело подрагивали, когда Сынкван выдавал очередную наглость. — Так говоришь, будто сам не стремился к славе. Достичь успеха и быть рядом с королем — разве не об этом ты мечтал? Сынкван лишь пожал плечами, вытирая ладонью рот. Он сам говорил это Мингю пару недель назад, так как стражник думал поддеть его собственными словами? Пожалуй, он, напротив, навел его на очень интересную мысль, так что, покончив с остатками своей мерзкой жижи и отставив в сторону миску, Сынкван решил продолжить. — Забавно, а тебе не кажется, что чем-то мы с тобой похожи, м? — ухмылка сверкнула в уголках губ пленника. — Оба мечтали о почете и славе, а вместо этого — бац! — и по воле небес, по року судьбы, если так угодно, оказались в дурацком подземелье, пусть и по разные стороны от решетки. И, как ни посмотри, наши действия ведут к чьей-то смерти. Жаль, конечно, что мои ведут к смерти моей. Сынкван с удивлением отметил, что слова о собственной кончине уже не трогали его, хотя раньше от одной только мысли он впадал в отчаяние, или хотя бы волна мурашек пробегала по его телу от осознания неизбежности этой страшной участи. Кажется, он в конце концов смирился, открыл нараспашку глаза и теперь безразлично вглядывался в бесконечную тьму. На один призрачный силуэт скоро станет больше, и что с того? По крайней мере, он окажется бок о бок со своим народом. Сынкван говорил и выглядел равнодушно, а вот Мингю его слова явно задели. — Ты сравнял нас? Да как тебе такое могло прийти в голову? — он был возмущен, но вместо чистой ярости Сынкван видел растерянного стражника, который своими вопросами пытался отогнать те мысли, что подкинул ему пленник. Он явно и думать не хотел о том, что пленный уёнец, негодяй-оратор, может быть чем-то похож на него, благородного чжухванца, пускай и не сумевшего подняться до верхов. — Я здесь, потому что выполняю свою работу, ты здесь, потому что ты преступник. Ты, может, и не умрешь раньше положенного тебе небесами срока, если будешь говорить на “сам знаешь какие” темы вместо этого пустого трепа, вместо того, чтобы обвинять меня в том, чего я не совершал. — Так, значит, тебя так зацепили слова, что я считаю тебя, чжухванца до мозга костей — убийцей? — последнее слово Сынкван просмаковал так, будто то был самый сладкий фрукт с уёнских полей, а ухмылка на его губах пропиталась еще большим ядом. — Да, может, ты и не пронзил ничье сердце своим клинком, но на твоих руках крови не меньше. Скольких ты отвел на пытки, на страшные муки? Убить милосерднее, чем подвергнуть человека тому ужасу, что творят руки палача. К боли и голоду скольких людей ты остался равнодушен, сколько наблюдал, как они медленно умирают без лекарств и еды? Ты можешь говорить, что это совсем другое, но ты причастен к сотням смертей. Можешь порадовать свою матушку — ее сын оправдал все надежды. Убить на поле боя, прирезать кого-то во сне, заморить голодом в тюрьме — все одно, хочешь ты этого или нет. Сынкван уже и не думал, что ему может хватить сил на столь длинную колкую речь, и что его слова еще хоть раз смогут вызвать столько неоднозначных эмоций на чужом лице. Правда, выпалив все это, он вдруг почувствовал жуткую слабость, так что поражение противника (а это однозначно было оно) не вызвало у него должного удовлетворения. Мингю молчал, и, казалось, в качестве наказания за свою дерзость Сынкван сейчас получит грохот тюремной решетки и пару суток одиночества. Правда, узнать об этом ему было не суждено — вслед за слабостью зашумело в ушах, перед глазами зарябило, совсем как во сне, а после наступила тьма. Сынкван почувствовал, что летит, а потом что-то обхватило его тело. Он не ощутил боли от падения, только неожиданное тепло, словно чьи-то руки держали его с давно забытой нежностью. Странное, приятное на контрасте чувство, но Сынкван не задумывался ни о его истоках, ни о том, что его вызвало. В голове оставалась одна единственная мысль: в сегодняшнем словесном поединке он вышел победителем. Все вокруг заволакивала тьма, а в уши вновь полилась знакомая мелодия — без слов, одно мычание, но теперь она звучала так, как и должна была звучать, мягким теплом проникая в самое сердце.