Игра со Злом

«Случилось это во времена стародавние, веков пять назад, а, может, и того больше. О договоре тогда не помышлял никто, и встреча чудесников с людьми ничего хорошего не сулила. А за порядком присматривал Орден Наблюдателей», — голос Лешего мурчал прохладным лесным ручьём, шуршал ласково хвойным опадом, поскрипывал верхушками высоких сосен. Веки Кира и Геры сами собой закрылись, унося сознание на бархатных волнах наплывающего видения…

***

Ярман, младший послушник Ордена Наблюдателей, устало петлял между деревьями, с трудом переставляя исцарапанные ноги в плетёных сандалиях. Еле заметная тропинка, приведшая его в самое сердце нехоженного леса, давно осталась позади. Лучи закатного солнца перестали согревать легко одетого путника, и стаи озверевшей мошкары набрасывались на открытые части тела, вгрызаясь в них подобно своре изголодавшихся вурдалаков. Особенно привлекал их широкий вырез льняной рубахи, оголивший крепкие плечи. «Отчего же не вышел ко мне фавн? Или не люб я ему оказался? — Ярман терзал сомнениями душу, а руками — вышитый воротник. — Придётся вернуться с позором, не выполнив задание. Сызнова насмешки, наказания, подай-принеси. Гляди, больше и не поручат ничего важного». Орден загудел встревоженным ульем, узнав о случае небывалом. Никто до тех пор не слыхивал, что возможно диво такое: обычному человеку чародейную силу от чудесника получить, пусть и на время. Отец Наблюдатель сразу же замыслил изловить его да на Орден работать попросить. Известное дело, в просьбе вежливой Наблюдателям никто никогда не отказывал. Прознали о том чудеснике из доноса деревенского старосты. Дескать, пастушонок один, вернувшись с выпаса, однорогой корове рог вернул краше прежнего. После же, опять баловства ради, во дворе за единый вечер подсолнух огромный вырастил. Да такой, что семечки всей семьёй грызли и соседей угощали. «А семечки те, — сжимал кулак староста, потрясая перед собой, — от такенные вымахали. Не видывали отродясь в людях колдунства непотребного, и видеть не желаем. Всё зло от ентих магиков. Всякий дурень цирки выделывает, а человек почтенный ни при делах оказывается». Не досталось ему, видать, тех семечек. Взяли орденские пастушка под локти да расспросили внимательно, так только они спрашивать и умеют. Ничего не утаил болезный, всё рассказал, как оно было. Что искал в лесу отбившуюся от стада Однорогую, да на фавна того и набрёл. И кабы не он, то задрали бы волки Однорогую, а хозяин её с нерадивого семь шкур бы спустил, не пожалел. Фавн добрым оказался, корову отдал, к просеке вывел и на прощание… густо покраснел тут пастушок да делать нечего, нашептал на ухо Отцу Наблюдателю, каким прощание сложилось. Пожевал Отец Эрик ус седой, и пришла ему мысль верная, как фавна приманить. Выстроил перед собой послушников, что помоложе, справных лицом да фигурою. На темнооком Ярмане взор и остановил, поманил его пальцем. Выкупали счастливца, причесали, одели на деревенский манер, да отправили фавна искать, посулив за успех знак братства орденского. Богатый чёрный плащ фастиановый, золотой нитью вышитый, глаз Первого Наблюдателя на нём в самую душу всякой твари зорко глядит. — Вперёд, Ярмаша, надёжа наша. Цельный орден на тебя смотрит, — Отец Эрик звучно хлопал парня по плечу, подталкивая к воротам. — Героем считать будем, только найди фавна диковинного. А нет, так не взыщи — спрошу строго, как с изменника. Пошёл Ярман, делать нечего. С младых лет его, сироту, орден принял и обласкал. Не жалели для него братья наблюдатели ни розог, ни плетей, втолковывая науку. Крепко-накрепко Герман усвоил — ничего для него не существует на всём свете белом, кроме долга перед орденом. Да и не под силу фавну сотворить такое, что сравнится может с гневом Отца Наблюдателя. Только не помогла ни решимость юного послушника, ни кудри его смоляные, ни одежда лукавая. Никто не вышел ему навстречу, не окинул взглядом жарким, не взял за руки сильные, не целовал в уста трепетные. Даже фавнова свирель, какую вся молодёжь деревенская слыхивала, не издала сегодня ни звука. Чуть не плакал Ярман от отчаяния, страшась повернуть назад, да и захоти, не смог бы — заплутал, блуждая по лесу. В ногах резвости нет, о пни да коряги цепляются, глаза сами собой закрываются. Не почуял он, как следят за ним внимательно из-за ствола дуба почтенного серые глаза с вертикальными зрачками. Кирша мудрый, даром что сотня лет всего за плечами, совсем мальчишка ещё по меркам фавнов. Он знает — по его душу явился орденский послушник, что пастушонком прикинулся. Посмотришь на Киршу — так и есть, юнец безусый. Кожа прозрачная, как всегда бывает у рыжих, а конопушкам на лице тесно, поэтому они и плечи густо усыпали. Перед людьми, чтобы не пугать сильно, он умеет появляться без копыт, на это его магии с лихвой хватает. Но рожки убирать ему всегда жалко — очень уж красивые, изогнутые, резные. Куда без таких ходить. Хуже, чем голому, срам один. Кирша прячется не потому, что боится. В своём лесу ему пугаться нечего. Он играет, забавляется, любуется парнем пригожим. Ишь брови нахмурил, так и тянет пальцами разгладить. Волосы чернющие — как оно вместе с рыжими смотреться будет? Да на траве зелёной? По всему выходит — красиво. А, может, помыслы гостя придутся Кирше не по нраву, и напустит он на нежеланного страх фавнический, заставит с криком бежать прочь, ветки ногами ломать, птицу Гамаюн пугать. Но по истоме сладкой, от которой хвост дрожью пробирает, Кирша понимает — леший с ней, с птицей, она и без того в последнее время ведёт себя странно. Лучше, чтобы этот, в рубахе, порадовал лес иными звуками. Глядел Кирша на Ярмана, наглядеться не мог, как вдруг красавец молодой вскрикнул коротко, да покатился кубарем в овражек глубокий. Пытался за ветки ухватиться, да без толку — лишь удары хлёсткие получал вдогонку. Огорчился Кирша: «Немощные создания. Чуть засмеркалось — зреть не годны. Пройти по лесу, не убившись, и то не в состоянии». Но такой уж фавн по рождению — доглядывает за всякой тварью, что видит вокруг. А люди, хоть слабы и убоги, всё же являются частью природы-матушки. Кирша поэтому и о них, бывает, заботится. Прошуршал по траве копытами чуть слышно, неотделимый от леса самого, наклонился над гостем непрошенным. Тот дышит хрипло. Глазами в ужасе вращает. Одежду порвал и кровью испачкал. Ногу левую от тела в сторону неправильно расположил. Провёл Кирша пальцами по ссадинам по щеке. Вблизи ещё занятнее незнакомец ему показался. Забрать ли себе потешиться? Да поди не захочет паренёк забавляться в таком-то расположении духа. Положил Кирша ладони на грудь Ярмана. Хрустнула кость в ноге, вставая на место, расправились рёбра, затихли хрипы. Уставился Ярман на рожки да конопушки, что и в сумерках выделялись на бледном лице яркими пятнами. — С-спасибо тебе, — просипел он, едва языком ворочая. — Я тут … корову искал. Двурогую. — М-м-э? — откликнулся Кирша. — Спасибом ночью не согреешься. А корова на двух ногах-то, видать? Так сильно она тебе понадобилась, что и жизни не жалко? «Вот и свершилось, — похолодел Ярман, бледнея болотной лилией. — Сейчас козлоногий откупа потребует за исцеление. На сугрев намекает да жизни велит не жалеть. Верно, будет мочалить меня до утра али до смерти. Да всё едино назад путь заказан. Стерплю во славу Наблюдателей». — Я готов! — проблеял он гордо, руки в стороны раскинул, шею вытянул, словно агнец на заклание. — Признаю, за тобой пришёл. Бери, что тебе надобно. Тихо стало вокруг. Ни веточка ни хрустнет, ни змея ни прошелестит в траве телом гибким. Вдруг захохотал Кирша, хлопнул себя по мохнатым ляжкам, вскочил на копытца. Взглянул на него Ярман одним глазом — не видать, чтобы фавн собирался его чести наблюдательской лишить. Потешается только. Отчего-то даже обидно стало. — Разве не одного этого фавнам потребно? Предаться страсти порочной, невзирая, кто перед ним, юноша ли, девушка, лишь бы хороши собой были. — Видать головушкой ударился сильнее, чем вначале показалось. Но да ничего, сила моя до утра в твоём теле пробудет, всё и образуется. Правда твоя, как могу не любить, коли прекрасен мир и живущие в нём. Но не бойся, не вымогают того, что даром даётся. С этими словами поднял фавн Ярмана на руки. Легко поднял, словно не парень крепкий перед ним, а нимфа бестелесная, и понёс прочь неведомо куда. Не по себе молодцу, а отбиваться ни сил, ни желания нет. Задрог на земле сырой, ночной воздух под кожу иглами холодными колет. А от фавна жар исходит, как от нагретой солнцем земли, так и тянет телом задубевшим вжаться. Листвой кожа его пахнет да благовониями, что Отец Наблюдатель наказывает покупать у купцов восточных. Успокаивает душу тот запах, уткнуться бы и вдыхать бесконечно. «Одурманил, чёрт окаянный, — думает Ярман, обвивая шею его руками. — Совсем воли лишил». Принёс Кирша Ярмана в пещеру свою, опустил на сено душистое, сам рядом лёг. Обнял, губами губ слегка коснулся для сна сладкого. — Ещё, — услышал он голос тихий. Уснул крепко послушник молодой да во сне ласки искал. Как утро настало, пришёл в себя Ярман. Чует — не болит ничего, тело словно силой весёлой налилось. Воздух согрелся, птицы друг друга перекрикивают, новый день приветствуют, а на широком и плоском, словно стол, камне, на льняной скатерке исходит горячим духом хлеб свежевыпеченный рядом с кувшином молока и головкой сыра. — Ценят пастухи, что стада от волков берегу. Ублажают. И тебе бы стоило, раз пастухом прикидываешься, — усмехнулся Кирша. Взял кувшин, голову запрокинул. Капля молока выкатилась из уголка рта его и по шее поплыла, нырнула в ямку над ключицей, подождала там подруженьку, и вместе они путь продолжили до соска коричневого, что в окружении конопушек торчал задорно. Ярман остекленевшим взором следил как двигается горло фавна, как одна за другой белые дорожки узорами грудь украшают. «Всё от жажды невыносимой, — подумалось ему. — Так пить потребно, что готов прямо с груди козлоного слизать капли стекающие. Но все не успею ведь, некоторые и пониже добегут…» — Если сейчас повторишь просьбу свою ночную, не откажу, — рогатый обвёл губы длинным розовым языком и протянул кувшин. Вынырнул Ярман из морока, простонал невнятное, припал губами к сладкой влаге молочной. О чём он мог просить того, кого должен в Орден доставить? Не о поцелуях же? — Пойдём со мной в город, — попробовал он неуверенно, утолив жажду. — Не гоже великому чудеснику на коров и пастухов себя растрачивать. У Наблюдателей большие дела тебя ждут. — Среди людей жить? — фавн отломил от каравая хрустящую корочку, но вернул её обратно, нахмурился. — Делиться силой с тем, на кого вы укажете? Не хочу. Коли люди начнут решать, как магию пользовать, худо станет. Рабами захотите сделать чудесников, как друг с другом поступаете. — Нет у людей никакого рабства, всё только по воле доброй. И я — вольный человек. — Выходит, по собственной воле пришёл ты к козлоногу ужасному да чуть штаны не испачкал, предлагая ему своё тело юное? — развеселился фавн. — Как же далеко ты готов зайти в свободе такой? — Сам и захотел, — заупрямился Ярман. — Понравился ты мне. — Покажешь? — фавн откинулся спиной на стену и похлопал себя по мохнатым ляжкам. — Как сильно я тебе понравился? В груди у Германа бухнуло гулко, растеклось, отдалось в ушах громом весенним, заполыхали щёки рубинами-самоцветами. Хотел было сказать слово дерзкое, связать самонадеянного обещанием, но во рту опять пересохло. Осушил одним глотком остатки молока, и, не утерев губ, рыбицей вильнул вперёд, опускаясь бесстыдно на колени подставленные. Как в омут тёмный с головой нырнул. Не должен послушник орденский честь свою марать, робея перед фавном. Уж покажет ему всю силушку да удаль, на какую способен. Приложился губами — думал хищным соколом налететь, а вышло лебяжьим пухом коснуться. Нежные оказались губы у Кирши, бархатные, сладкие как первый цветочный мёд. Дрогнули, приоткрылись, впуская приветно, пьяня брагой хмельной. Как такие не лизать голодным зверем, не прикусывать трепетно? Понял Ярман — сам по доброй воле не оторвётся. Костьми ляжет, а не оторвётся. Глаза Кирши открылись широко, зрачки веретеном чёрным закружились, одурманили-заворожили. Не сразу догадался Ярман, что мешает насладиться кожей бархатной, почувствовать, как бьётся в груди сердце горячее. А как разобрал, то стянул рубаху, швырнул в сторону, припал к плечам Киршиным, пересчитал на них языком все веснушки, и каждая следующая слаще прежней казалась. Тигром хотел подмять под себя, а щенком покорным на спине распластался — очнулся Кирша от наглости человеческой. Не доводилось ему раньше видеть, чтобы добыча сама на охотника прыгала да съесть её выпрашивала. Опрокинул парня, стянул с него портки и впился ртом в плоть упругую, наказать желаючи, сбить спесь с самоуверенного. А тот будто рад быть наказанным. Воздух заглотнул, застонал жалобно, за рожки витые уцепился. Киршу огнём окатило, словно цветок папоротника на рогатой башке расцвёл. Чувствительные рожки, а этот, не понимаючи, сжимает и гладит, и пальцами перебирает. Так и опозориться без времени недолго перед послушником юным. Освободил Кирша рожки, ухватил руки Ярмана своевольные, завёл ему за голову и к земле прижал. Будет знать, как озоровать, трогать, что не просили. Поймёт теперь, чья тут власть и сила. Поймёт да испугается, порадует фавна. Не успел возгордиться собой, припасть к шее, украшая цветами-поцелуями, как почуял — сжали его бёдра ноги сильные. Упёрлось в живот желание человеческое, что ни в размерах, ни в крепости фавну не уступало. Ухмыльнулся Кирша удивлённо. Думал, отступится юнец от своего, как почует, к чему дело идёт. Пощады запросит. Или неразумен настолько, что на всё готов, чтобы заполучить его, Киршу, в пользование? — Понимаешь ли, что не пойду с тобой к людям? Понимаешь, что не смогу принадлежать кому-то? — Коль сам принадлежать не можешь, тогда меня своим сделай, — срывается в ответ безумное, отчего Кирша вспыхивает почище пожара лесного. Легко оказалось уступить-поддаться Кирше, словно не брал он, а отдавал. Ласкал неспешно, магию свою по телу искрами рассыпал щедро. И забыл обо всём Ярман. Принимал дар, лес радовал — выпью стонал, волком подвывал, медведем ревел. И казалось ему, светлячками-звёздами рассыпается он по небу, и словно они с Киршей и есть небо, и звёзды, и земля, и весь мир вокруг, и не нужно ничего более. А как все звёзды были пересчитаны и потушены, да обсохли тела влажные в объятьях жарких, погрустнел Ярман, засобирался отчаянно, проводить его попросил. — Оставайся, — огорчился Кирша. — Время лозе отдать кровь свою драгоценную. Вино будем пить, русалок пугать, за лесом вместе смотреть. Весело. — Не могу, — отвернулся Ярман. — Забыл я о долге своём, на тебя, окаянного, глядючи. Верно, ты и есть великое зло, о котором Отец Наблюдатель сказывал. Надлежит мне исполнителем воли орденской быть, а желаю я, чтобы ты взял меня сызнова. Стонать под тобой опять хочу, себя не помня. Улыбнулся Кирша, дотронулся до пятен-цветков на шее Ярмана: — Коли забыл кому должен, будь должен мне. — Не фавнова забота — в дела человеческие мешаться, под ногами путаться, — зло оттолкнул его послушник орденский. — Выведи из глуши, на том и сочтёмся. Вернулся в Орден Ярман да не признался, что фавна повстречал. Повалился Отцу Эрику в ноги, простить просил за негодность и нерадивость. Поучил отче его розгами, как водится, да не укрылись от глаз опытных ни узоры на шее белой, ни отметины на заду, что скрылись вскоре под багровыми полосами. Долго в этот раз Отец Наблюдатель свой ус жевал, да смекнул, наконец, как дело сладить. Второй раз выстроил молодых послушников перед очами своими. — Не понравился, видать, фавну чёрненький. Отправим-ка завтра поутру Олеженьку в лес. Головушка — лён белый, глазки — васильки, щёчки — маки алые. Букет свадебный, а не Олеженька. Верное дело, и чёрт перед таким не устоит, — сам на Ярмана поглядывает, как у того скулы сводит ревностью. Рад старый — не ошибся. Всю ночь Ярман глаз не сомкнул. Оно и на спине истерзанной не полежать, да что спина по сравнению с тем, как душа кровью истекает. Как представит, что Кирша завтра будет Августа целовать — а ведь будет, похотливец непереборчивый — так в горло зубами готов вцепиться брату своему спящему. Вот до чего довёл нечистый. Правильно кто из наблюдателей говорит — жечь их нужно без жалости. С первыми петухами не вытерпел мук таких Ярман, выскользнул в сумерках за ворота, забыл о долге и страхе, о боли и осторожности. Ноги вперёд разума спешили к объятьям хмельным, поцелуям пьяным. Радостно приветствовал его Кирша, не допытывался, не спрашивал ни о чём. Лишь ладонями водил, раны залечивая, а после прижал к себе что есть силы и стоял, подрагивая, пока Ярман его рожки наглаживал. Недолгой их встреча случилась. Выступили из-за кустов братья в чёрных плащах, схватили не фавна, а послушника молодого. Велели Кирше за ними идти, коли жизнь парня дорога. Ликовал Отец Эрик, как складно всё устроил. Приказал фавна в наблюдательскую доставить. Ярмана же на конюшне сечь. В точности братья приказ исполнили — били до тех пор, пока Киршу звать перестал, а после пока дыхание уже не слышалось. Тогда бросили на него плащ, за задание обещанный — в Ордене честное слово свято блюли. Только живуч послушник оказался, а может, спасла сила фавна не истраченная. Два дня и две ночи лежал недвижим, а на третий день поднялся на ноги да во двор вышатался, страшный, как смерть сама. — Простил тебя Отец Наблюдатель, брат Ярман, — сказали ему. — Не годный тот фавн оказался. Нельзя с него никакого прока получить против воли, а сам он делиться не восхотел, как крепко ни упрашивали. «Не гоже, -говорит, — людям решать, как с даром волшебным управляться». Выходит, и бродить по свету такому без надобности. Мало ли, лиху какому поспособствует. Сожгли супостата, костёр и не погаснуть не успел. Подошёл Ярман к столбу с телом обезображенным, стоял долго около, и казалось — пеплом белым осыпало его волосы, что раньше были сажи чернее. Оставили его, а как кинулись — так уж и след простыл, один плащ с жёлтым глазом в углях дотлевал. С той поры о Ярмане не слышал никто. Да только Отец Эрик найден был мёртвым через пару лун. Горло чем-то острым истыкано — поди разбери, ножом, а, может, и рогами. А после стала людям попадаться книжица крамольная, от руки написанная, в которой о жизни чудесного фавна рассказывалось, людьми несправедливо замученного.

***

Мокрые от слёз глаза не открыть из-за воспалённых век. Кирилл задыхается и мечется, силясь вдохнуть, но руки скованы и притянуты к столбу. Дым застрял в горле удушливым едким кляпом. Приступ тошноты выворачивает наизнанку… Руки еле двигаются, но свободны. Кирилл тянется пощупать пульсирующие болью рога — пальцы напрасно прочёсывают рыжие всклокоченные прядки. Дымом несёт от обломков деревянного стула, к которому они с Герой собирались привязывать несговорчивых магиков. Леший за каким-то кляпом сложил из него мини-вигвам и поджёг. Сине-зелёное пламя облизывает исключительно злополучный предмет, не трогая остальную обстановку — Что же ты смотришь так потерянно, Кирша? Будто бы и не умирал ни разу до этого, — щурится Лешак. — О чём ты? Я не верю в хрень с реинкарнацией, — выплёвывает Кирилл яростно. Выглядит так, словно что-то в нём надломилось, перекорёжилось, оторвалось и не вернулось на место. — И я не верю, — не спорит Лешак. — А дружок твой, может, и слова такого не слышал. Только ловит каждый твой вздох и чих. Будто долг отдать пытается. Или прощение вымолить. Как думаешь, Кирша? — Я не мог быть магиком, — упрямо твердит тот. — Невозможно. Совсем задурил проклятый. Закружил, завертел, с ума свёл. Как теперь разобраться? Как жить дальше? Ярман… Герман за чистую монету принял это дерьмо, наверное. Герман не отзывается. Сидит на коленках, словно приготовился молиться неведомому божеству. Только вот никогда не водилось за ним такой привычки. — Посмотри на меня! — Кир возвращает в голос привычные требовательные нотки. — Подними голову! Гера продолжает пялится перед собой взглядом селёдки. В глазах красные прожилки, под веками синяки — сам как умертвие ходячее. — Не верь ничему, что показывает этот ублюдок. Это всё выдумки, враньё. Нам нельзя сдаваться, слышишь? Молчание в ответ, заплутал его друг в лабиринтах самобичевания. — Слушай меня внимательно, повторять не буду, — Кир опускается рядом, утыкается лбом в его плечо. — Ты ни в чём не виноват. Я… чёрт, что ж ты творишь со мной… люблю, блин, тебя. Люблю. Оживает Гера, вскакивает, подхватывая Кирилла и так его сжимает, что слышится хруст рёбер и сдавленный мат. Они оба не видят, как Леший, наблюдая за пламенем, кривит губы в неясной усмешке.