Доппельгангер

— Да че ты, — Влад пьяно ржет, раскачиваясь на хлипком стуле бара. — Я ж не бухаю каждый день! Просто я так заебался, это жесть. — Да я вижу, — Костя кивает, прихлебывая пиво из своей кружки и наблюдая за тем, как, тактильный от опьянения, Влад то и дело касается его бедром, плечом или даже притягивает к себе, обнимая за талию в признаниях о том, какой Костя ахуенный: и как коллега на площадке и как друг, да вообще Костя просто самый лучший. — Тебе бы поспать, завтра смена ещё. — Да че ты нудный пенсик, блин, спать! Че я, не профессионал что ли? После пьянки на площадку не выходил? Выходил или нет – Косте не интересно, если честно. Они с Владом уже обсуждали этот вопрос: никаких похмельных дней на съемочной площадке и уж точно никакого пьянства, но Влад бравурничает, потому что настроение такое, и сделать с этим никто и ничего не может. Ну не воспитывать же его, как ребенка? Значит, нужно позволить дураку наступить на свои собственные грабли. В этот вечер они сидели в баре и обсуждали результаты съемок. Андрей позвонил в конце дня, предложил немного посидеть, а Влад то ли от недосыпа, то ли от стресса, то ли просто назло всему вокруг решил напиться, и вместо предложенного «по пиву», которое потягивали все остальные, Коноплев планомерно нажирался, не реагируя ни на какие попытки его остановить. — Ну и как с ним быть? — Костя поворачивается к подошедшим с пивом Андреем и Вахтангом. — Да никак, — Андрей смеётся, тоже изрядно пьяненький. — Домой его вези. — Дрей Сергеич, ты че, предаёшь меня? Я ещё как огурчик, а ты домой! — Завтра спасибо скажешь, — смеется в ответ Андрей и что-то мелькает в его взгляде такое, что Косте на секунду кажется, будто Андрей знает больше, чем говорит. — Давайте по последней и по домам. — Да ну вас! Они разъехались через двадцать минут, но Влад, который не способен был отцепиться от Кости, повиснув на нем с пьяными рассказами о своих школьных учителях – их последняя тема для разговора за раундом шотов, уже не мог бы доехать один, и Андрей на правах “старшего” настоял на том, чтобы Костя довез Коноплева до дома и убедился, что Влад в порядке и сможет завтра присутствовать на площадке. За что Косте на плечи этот упитый демон с улыбкой, которая растопит даже ледяного великана, сам Плотников не знал, но перспектива тащить до дома пьяное тело не казалась приятной, хотя однозначно была неизбежной. Что-то опасное было в этом плане, что-то неприятно-несдержанное, маячащее на горизонте короткими прикосновениями Влада, его странными, долгими взглядами и той самой грустью, что преследовала их обоих на площадке в последнее время. Они часто говорили о том, что конец съемок – не конец дружбы, что им еще предстоит много совместных моментов с прессой, пьянки по поводу релиза со съемочной командой и многое другое, но Костя на все это только пожимал плечами. На съемках между ними с Владом было что-то, чему он боялся дать название, что-то неуловимое между шутками, подколами и откровенными разговорами в перерывах. То самое чувство, которое трепетно замирает в сердце, когда Влад отбивает Косте кулачок перед началом сцены или когда Костя ерошит Владу волосы на прощание по вечерам. И именно неназванное чувство сейчас дарило ощущение опасности, пугающее, оно обещало, что силы воли не хватит на банальную сдержанность, а совести – на открытые действия. И внутренний конфликт, только зарождавшийся в Костином сердце, потихоньку начинал мигать лампочками предохранителей. На часах еще не было даже полуночи, но Влад, в полном невменозе, катился на заднем сидении с тяжело вздыхающим Костей, и, прислонившись к нему плечом и бедром, продолжал что-то невнятно бормотать про свою руссичку. Ощущение тепла чужого бока было приятным, пусть и отдавало чем-то запрещенным и смешивалось со стыдом, но это для Кости, для Влада же все было просто и правильно, и поэтому в какой-то момент его пьяное бормотание в шею перетекло во влажные поцелуи где-то над воротом извечной толстовки, и Костя шумно вдохнул, чтобы задержать дыхание. — Влад, — не то чтобы хотелось его останавливать, но все же стоило. Сколько ему, двадцать четыре, двадцать пять? Костя его почти на десяток лет старше и не имеет никакого права пользоваться этим пьяным состоянием, тем более, что Влад, наверняка, даже отчета себе не отдает в том, что под губами шея Кости, а не какой-нибудь очередной девчонки. — Вла-ад, — тихо и пьяно смеется Коноплев и кладет горячую ладонь на бедро Кости, проводя большим пальцем по ткани мягких брюк. От прикосновения прошибает током, и вот уже частота мигания внутренних предохранителей отдает бешеным ритмом сердца в грудной клетке. — Твою ж мать, сколько ты выпил, — вопрос риторический, и Костя аккуратно снимает чужую ладонь со своего бедра. — Не столько, сколько хотел, — в ответ шепот куда-то в шею обжигает горячим дыханием. Здесь предохранители давно сорваны алкоголем, и никаких стоп-кранов не предусмотрено. — Явно больше, чем нужно. Между ними крутилось непонятное, искрило больное, забитое подальше в себя, и каждый новый съемочный день увеличивал эту химию в геометрической прогрессии, пока Костя заставлял себя сопротивляться. Это его первый большой кино-проект, он просто не мог позволить себе тут же до беспамятства влюбиться в молодого коллегу. Только вот сейчас Влада мало волновало, кто там и что не мог: пьяный, он не собирался сдерживаться ни в чем, и этим самым выбивал почву из под ног Кости – сопротивляться хотелось, но было почти невозможно. Сползая по спинке сидения в такси, в попытке хоть как-то сдержать реакцию на провокации, Костя скрещивает ноги, закидывая одну на другую – теперь коснуться бедра так открыто и возбуждающе уже невозможно, а от поцелуев в шею может защитить приподнятый капюшон худака. На что Плотников не рассчитывает, так это на то, как горячая ладонь находит себе дорогу под эту самую худи и вот уже пальцы Влада касаются его поясницы, оглаживая позвонки и обжигая кожу. Но Костя, взяв себя в руки, старается не реагировать, пока в голове шумными поездами несутся мысли о том, как же хочется послать к чертям и собственные принципы, и профессионализм и последние остатки сдержанности. — Влад, блядь, — сквозь зубы шикает Костя, но это бесполезно, Влада не остановить, остается только проклинать идею Андрея выпить сегодня и докидывать проклятий за то, что отправил именно Костю провожать эту пьянь до дома. Везет, что таксист уставший и следит за дорогой внимательнее, чем за теми идиотами на заднем сидении, один из которых настойчиво лезет под толстовку руками, а второй сидит и боится лишний раз вдохнуть, чтобы не сорваться и не дернуть Влада за волосы, притягивая к себе в поцелуй. — Сам дойдешь? — Когда они доезжают до дома, Костя отпускает таксиста, опасаясь вопросов, и уже лезет в телефон, чтобы вызвать себе еще одну машину, когда Влад перехватывает его запястье и заглядывает ему в глаза, облизывая пересохшие губы. — Неа, не дойду. — Харэ, Влад, серьезно. — Че харэ-то, а? Кость… — Че Кость? Ты в говно! — Именно поэтому надо довести меня до дома-а, — Коноплев тянет это и сваливается в смех, ударяясь плечом в чужое плечо. — До дома-а, квартиры, да, Костян? Не у падика бросить, ну. — Влад… твою ж мать. — Не надо мать, можно меня. — Да очнись ты! — Костя подхватывает его за талию и вместе с ним тащится к подъезду. — Ключи в кар-рмане, — Влад смеется и пытается потянуться за ними, но путается в собственных же пальцах. Ему везет, что он не видит отчаянно закатанных глаз Кости в этот момент, потому что Плотников сначала лезет в карманы тонкой куртки, но быстро понимает по чужому смеху, что ключи в кармане брюк, и запуская пальцы между слоями плотной джинсы, чувствует, как разобравшийся в своих пальцах Влад пропихивает ладонь в тот же карман и мажет подушечками по чужим костяшкам. В ответ по спине бегут мурашки, и вроде прикосновения привычны, но окруженные флером обстоятельств, они становятся еще одной песчинкой в перевернутой чаше песочных часов. — Кость… Мягкость всегда была его слабостью, а сейчас играла с Костей злую шутку, надо было вырвать руку, черт возьми, достать ключи, загрузить Влада, как взрослый человек, в квартиру и уйти, оставив ему стакан воды на тумбочке и тазик у кровати, но Костя не выдержал, поднял взгляд и, на секунду задержавшись им на покрасневших губах, впечатал Влада в дверь подъезда, целуя сладость от выпитых шотов. До дома они поднимались двумя образами одной сущности. Влад, довольный поцелуем, шел улыбаясь и зацепившись пальцами за шлевки ремня Кости. Он хотел всего этого, каждого элемента собственной провокации и каждого действия, которое проделывал. Да, возможно, трезвым он бы не решился на такое, но он для того и пил, чтобы набраться абсурдной смелости и, наконец, сдвинуться с мертвой точки долгих взглядов. Костя же шел мрачнее тучи и пытался уговорить себя не стыдиться ни поцелуя, ни отсутствия силы воли. Его перехитрили, то ли один Влад, то ли целая команда, не важно, но его явно перехитрили, и теперь он был в плену собственной невозможности сдержаться, потому что Коноплев облизывал губы и улыбался, а Костя таял в нежности и желании, сгорая от стыда – не так его учили вести себя с коллегами, не так должны поступать с друзьями. — Влад, ты пьяный, давай завтра мы об этом поговорим, — это была последняя попытка перед тем, как сдаться и окончательно проиграть в темноте квартиры: ответа на эту фразу уже не было, они целовались. Наверное, должна была оставаться в них хотя бы капля здравого смысла, но Влад был слишком пьяным, а Костя слишком долго сдерживался, чтобы не оставлять следов на чужой светлой шее, чтобы не кусать и не раскрашивать ее засосами и не стонать в голос, когда такие же следы оставались на его собственной коже. — Влад… — Молчи, молчи, я тебя умоляю, Кость, бля, я ждал этого, я так хотел, — Влад кое-как стягивал с себя кроссовки параллельно с тем, как пытался расстегнуть пряжку ремня на брюках Кости. Многозадачность пьяного Коноплева удивляла и даже смешила, потому что он путался в ногах и в пальцах, в кроссовках и пуговицах, но не сдавался в настойчивости. — Дай обувь хотя бы сниму, — он тянет кроссовки уже с себя и делает пару шагов вглубь квартиры, но вместо этого Влад толкает его назад и с новой силой целует, стягивая с плеч куртку. Но оттягивая голову Коноплева назад за светлые пряди, Костя умоляюще шепчет: — Хотя бы не в коридоре. — Где угодно, пожалуйста. В тихом, пьяном отчаянии голоса Костя чувствует отражение всего того, что копилось в нем самом неделями, и крышу окончательно срывает. Он вспоминает о том, кто они такие, только когда осознает, как на сбитом покрывале на кровати он выцеловывает узоры на тазобедренных костях Влада, пока тот выгибает поясницу и пытается прижаться как можно ближе. Впрочем, эта короткая вспышка реальности исчезает ровно в тот момент, когда пальцы вплетаются в отросшую, неаккуратную шевелюру и тянут наверх. Через пару секунд спутавшихся тел они меняются местами, и Влад, смелый от количества выпитого, стягивает с Кости оставшееся на нем белье и целует внутреннюю сторону бедра в нежном предупреждении. Остается только тихим выдохом согласиться с неизбежным будущим и ощутить на своей коже влажный рот и сомкнутые губы. Туман, который окутывает их дальше, не поддается описанию. Костя ни за что в жизни, даже будь он полностью трезвым, не вспомнил бы, как тихо поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, шептал покрывалу имя Влада между неровными выдохами и как, не выдержав сбивающегося ритма, запустил уже свою ладонь в чужие волосы и помог, настроил нужный ритм, тут же жалея об этом из-за тихого стона, вибрацией отдавшегося где-то в пояснице и отразившегося стоном в горле самого Плотникова. У них не было шансов избежать этого, не было даже секунды подумать про рвотный рефлекс пьяного Влада или про то, чтобы эстетика этого пьяного секса не была похожа на странное сплетение тел. Технически, конечно, у них не было шансов и зайти далеко – они слишком долго ждали этого, чтобы едва отошедший от оргазма Костя в пару движений не довел до Влада до пика, наблюдая, как на трезвеющем лице загорается иска облегчения и как Влад закусывает губу, напрягая светлые плечи. — Ты идиот, — шептал Костя на ухо Владу, пока они кутались в одеяло, забив на душ и чистоту – сил не было даже встать. — Я не знал, — сонная пауза уже не обещает продолжения, но оно есть: — как по-другому. Утром на площадку они ехали молча, у Влада раскалывалась голова и саднило горло. У Кости дрожали кончики пальцев, а напряженная спина не давала вдохнуть полной грудью. Им надо было поговорить, это точно, но делать это в состоянии зомби, опаздывая на съемочную площадку, было бы глупо. Тем более, что Костя знал, что именно правильно будет сказать, а это, несомненно, отразилось бы на их работе. Так что стоило все-таки подождать. Им повезло, наверное, что сегодня была очередная из сцен ссор, и им не обязательно было искренне улыбаться друг другу в кадре, и все равно оба были не в лучшей кондиции. А ассистентка режиссера все твердила Владу, чтобы тот не засыпал на ходу – похмелье знатно ударило по нему после вчерашнего количества выпитого. И, конечно, во всем этом процессе не обошлось без заехавшего на площадку Андрея, который внимательно смотрел на тихих гримеров, маскировавших следы на разукрашенных шеях. Хорошо, что в договор о неразглашении неразглашение отношений на площадке тоже входит. — Кость, отойдем покурить? — Андрей подходит к нему в перерыве, когда вокруг меняют сцену, и кивает в сторону выхода. — Нотации будешь мне читать? — Костя оглядывается, надеясь, что рядом хотя бы нет Влада, но жмёт плечами и выходит вперёд, дожидаясь Андрея уже на улице. Пачка сигарет в кармане оказывается как нельзя кстати, Плотников тянет одну себе, вторую – Андрею, потому что говорить они явно будут не о прекрасном съемочном дне, а значит, тут любой, даже давно бросивший, закурит. — Слушай, — Костя оглядывается вокруг в поисках места, куда присесть, а потом садится на поребрик и ставит локти на колени. — Ну я тоже не железный. Я в курсе, что так нельзя, коллеги по площадке, нам ещё работать вместе и все дела. Подрываем образ ещё невышедшего проекта. Но и ты меня пойми. У моей силы воли тоже есть границы, я не могу стерпеть все. Вот на кой черт надо было вчера меня с ним отправлять? Ему что, пять, он домой доехать сам не может? — Кость-Кость, тих… — Да че тихо, блин, — фыркает Костя с выцепленным из речи Миши словечком. — Ему нотации читай. Он тоже не белый и пушистый. — Да не буду я никому нотации читать, я че, не знаю его что ли? Опешив, Плотников поворачивает голову в сторону Князя и смотрит на него долгим, удивленным взглядом, пока сигарета тлеет в пальцах и роняет пепел на землю. — Кость, слушай, я в курсе про этику вашу, коллеги, все дела. Про образ ты тоже прав, наверное. Но ты сам-то чего хочешь? — Я? — Костя снова отворачивается, возвращаясь к сигарете, и задумывается о собственных желаниях, образы которых со вчерашней ночи преследуют его тенью прикосновений. Правда, а чего он хочет? Их скоро разделят два города, две столицы, работа над новыми проектами и совершенно отдельные друг от друга жизни. И пока они оба боялись сделать первый шаг, время утекло сквозь пальцы, оставим им последние деньки совместности с десертом из будущих интервью. Чего тут хотеть? Разве что не потерять дружбу. Только вот ее, по мнению Кости, они уже вчера просрали. А отношения – это слишком тяжело, когда вы не просто на два города, но и в вечных разъездах. — Не знаю, Андрюх. — А че не знаешь. Я же вижу, как ты смотришь на него. Да и шею его видел, — смешок у Князя такой издевательский, но тёплый, с отеческими нотками. — А что толку? Он московский, я питерский, мы актеры, жизнь разведёт. — Жизнь всех разводит, но чтоб было кого разводить, надо ж это, сойтись. — А нахрена? Сколько у нас съемочных дней осталось? Влад квартиру обратно сдаст, на поезд сядет и все, истории конец. — Вы историю сами пишете. — Хреновая у нас история получится. — Хреновая, — хорошо, что Костя не смотрит, потому что взгляд Андрея становится тяжелым, а губы поджимаются в упреке к себе, к Косте и вообще ко всем причастным к его жизни и его истории, — это когда не с кем ее больше писать. А у вас ещё все возможно. — Прости, не хотел… — Да ниче. — Я не выдержал вчера. Должен был его остановить, но не выдержал, — Костю, скинувшего бычок от сигареты в водосточную трубу, вдруг прорывает. — Я тоже не могу вечно терпеть и вечно сдерживаться, не могу, понимаешь, не реагировать, когда он что-то делает. Я жалею, если честно, или нет. Сам не знаю. Я же этого хотел, может, не сделал бы просто так, но хотел. И он хотел. А вчера под влиянием всех этих его манипуляций, мне просто крышу сорвало… — Я понимаю. — И я не выдержал. А теперь не знаю даже, что ему сказать. Не будь у нас сегодня съёмок, я бы утром домой свалил. Но так смысла особого не было, все равно сюда ехать, все равно видеться. Все равно играть вместе. — Не пойму никак, что тебе мешает. — Все? Не знаю, Андрюх. Ему двадцати пяти ещё нет, он заигрался, сейчас вернётся в Москву и все заново. А я тут, со своими чувствами. Молодым можно так, запутался, забыл, где роль, а где реальность. А мне так уже нельзя, иначе что, с каждым так буду дальше? — Как знаешь, Кость. Я тебе только одно скажу: когда шанс дают, упускать нельзя, иначе можно потом такую кашу заварить, всю жизнь расхлебывать будешь.