V
16 мая 2023 г., 00:56
Безумную жизнь их репетиций, концертов и пьянок после Андрей снимал на камеру, ему нравилось смотреть на то, как жизнь превращалась в размытые, фонящие цветовым шумом пиксели на маленьком экране, и как потом эти пленки отражали лучшие и худшие моменты их пути.
Вот и сейчас Андрюха привычно снимал: вот Балу обжимается на диване с девчонкой, Ренегат с Яшей спорят об основах панка, а Поручик в одну харю напивается, лежа на ковре на полу и наблюдая потолок. Вот Миша и девчонка, которую он притащил с собой в гримерку, девчонка запрокидывает голову, подставляя шею поцелуям, Горшок тянет ее нижнюю губу зубами, а камера движется вниз, наблюдая, вместе с Андреем, как широкая ладонь Миши вверх от колена ползет по округлому бедру, и вот эти бледные бедра, едва прикрытые короткой юбкой уже сжимают ладонь, пока девочка беззвучно стонет, а Андрей вздрагивает, через видоискатель экрана наблюдая, как изгибается рука Миши в районе кисти, когда он, очевидно, проникает в безымянную фанатку, пользуясь общей отвлеченностью.
Внутри у Андрея вспыхивает стыд и ревность, зависть такой легкости контакта и отвращение от того, что именно он единственный из всех, кто это увидел. Но мазохистично наслаждаясь своей болью, Князев поднимает взгляд, ожидая увидеть завороженное наблюдение Горшенева за своей временной партнершей, а видит то, от чего каменеет каждая мышца в теле, а камера чуть не падает из дрогнувшей руки. Миша смотрит прямо на него, ему в глаза, и не через объектив камеры, а напрямую, так, чтобы Андрей до мурашек чувствовал этот взгляд на себе и ощущал, как каждым движением между чужих бедер Миша провоцирует его, как скалится, поймав взгляд Андрея, и как резким движением выбивает из девочки уже вполне очевидный стон. Она дарит этот стон Мише, а Миша в худших традициях передаривает его Андрею, облизывая пересохшие губы, и устраивает руку поудобнее между ее ног.
Отвести взгляд вроде бы и стоило, но Андрей больше не смотрел на скупую механику тел, он смотрел только на ту бурю, которая зрела в пьяных глазах Миши, и сам того не замечая наклонялся куда-то в их сторону, будто магнитом притягиваемый чужим взглядом. И все же сделать ничего по-настоящему он не мог, их разделял шаткий журнальный столик, пара шагов, девчонка, потянувшая Мишу за волосы, поцелуй и та арка, которую они так и не обсудили за столько лет.
— Свободна, — вдруг бросает Миша бедняжке, обтирая пальцы об обивку кресла.
— Что? — Задыхаясь, шепчет шокированная девчонка.
— Что слышала, — и выходит первым.
А дальше туманом шагов друг за другом по длинному коридору, щелчком замка в туалете с серым кафелем и болью удара о спиной о холодную стену стирается пара лет между сегодня и тем бесконечно коротким днем Андреева дембеля.
Прижатым к стене с силой, которая пряталась в хилом от наркотиков теле, оказывается Андрей, и вместо поцелуев той юношеской несдержанности, что ждала их тогда в подворотне, они сталкиваются зубами и языками в абсолютно животном, почти жестоком и очень собственническом поцелуе. Миша клыком закусывает губу Андрея до крови, Андрей рычит в ответ и стискивает зубы на чужом языке, а потом снова вылизывает чужой рот. От поцелуя одно название, от чувств одна только боль, но они не останавливаются, не оставляя себе и мгновения на раздумья или сомнения. В них больше нет той страсти к хаотичному исследованию тел друг друга, только взаимное желание владеть то ли просто безраздельно, то ли до боли грубо, и когда Миша той самой рукой, которую он обтирал еще пару минут назад о старое советское кресло, лезет Андрею под футболку, Князев отталкивается от стены и меняет их местами, перехватывая чужое запястье и прижимая к стене над головой.
— Не смей трогать меня этой рукой, сука, — рычит он на ухо Мише, и языком проведя от мочки по шее, кусает не робко, а больно, заставляя сосуды ощутимо лопаться под напором стиснутых зубов.
Не сдерживая громкости, Миша стонет на низких нотах, и бедрами подается вперед, въезжая своим стояком с тесных брюках в чужой и потираясь о бедро.
— Какого хуя, — Андрей понимает, что там, где раньше им двигала безнадежная влюбленность наблюдателя, сейчас им движет злость обманутого человека, который неостановимо жестоко выплескивает ее на провокатора.
— Давай уже, — шепчет Миша и неловко задирает коленку, упираясь ей между бедер Андрея.
— Какой же ты уебок, — на секунду Андрей роняет голову на чужое плечо, но почти тут же сдается, и на секунду отпускает чужую кисть, чтобы снова перехватить ее после того, как они оба, стараниями друг друга, окажутся без футболок и со свистящим дуэтом стонов прижмутся друг к другу кожа к коже.
И все же на одних поцелуях не получится задержаться тогда, когда от коктейля из боли, ревности и желания хочется рычать и отрывать друг от друга куски, поэтому Миша, который не прекращает от чужих вербальных запретов тянуться пальцами к ремню, быстро оказывается нетрализован: Андрей дергает его за шлевки ремня и разворачивает пьяное тело лицом к стене, прижимая Мишу голой грудью к холодной плитке туалета.
— Сам расстегни, — сквозь стиснутые зубы шепчет Андрей, и путается пальцами в своем ремне, пока Миша, будто бы дрожа, но продолжая скалиться, дергает пуговицу и молнию на своих джинсах, позволяя им, на пару размеров больше, сползти к основанию ботинок.
Никто из них не знал, что может так, никто не подозревал, что будет кайфовать до блестящих глаз от подобного, и все же Миша терся о стену бедрами, а Андрей, едва спустив свои кожаные брюки с бельем пониже, прижался обратно к чужой заднице, без проникновения, даже без намека на него, просто в несдержанности от короткой паузы в близости. Повезло им только в одном, теорию они знали оба, и в силу своей хаотичной жизни у Андрея в нагрудном кармашке жилетки лежал презерватив, а Миша, едва успев отдышаться, уже старательно облизывал чужие пальцы, чтобы те через пару секунд уверенно, но мягко проникли в него, спешно и чуть грубовато растягивая.
— Блять, — плотнее прижавшись щекой к стене, Миша сделал маленький шаг назад, позволяя себе выгнуть поясницу, а пальцам Андрея войти глубже и под нужным углом. — Блядь – это та девка, в которую ты решил запихнуть пальцы, чтобы меня спровоцировать, — фраза Андрея была слишком длинной и прерывалась тяжелым, сбитым дыханием.
— Сработало же, твою ж ма-а, — фраза не закончилась, перетекая в стон.
— Ты сегодня узнаешь, как сработало, сука. Мог бы словами сказать, — и Андрей на свою голову сделал слишком резкое движение рукой, заставляя Мишу вздрогнуть от резкой боли.
— Мягче, сука. Я не каждый день пальцы в жопу пихаю.
— А ты не провоцируй.
— Так интереснее, — Миша попытался оскалиться, но Андрей мягко развел пальцы внутри него, и колени Горшка задрожали, вынуждая его цепляться пальцами за скользкую стену.
И каждая секунда промедления, каждый вынужденный толчок пальцами внутри, заставляли Андрея все сильнее сжимать челюсть, потому что в его уютном привычном гетеросексуальном мире все было простым и быстрым, а здесь, какая бы злость не застила глаза, он прекрасно понимал, что опускаться до прямого насилия – это не любовь, опускаться до исключительной боли – это не кайф. А ему хотелось, несмотря на все, закипавшее внутри, чтобы осев на пол после оргазма им обоим захотелось еще.
И когда Миша тихо-тихо, жалобно взмолился неосмысленным “пожалуйста”, Андрей вынул пальцы и замешкался, разрывая дрожащими, скользкими от слюны пальцами, маленькую упаковку и растягивая по всей длине скользкий латекс.
— Блять, — снова ругнулся Андрей, пристраиваясь сзади и прижимая Мишу к стене уже окончательно, чтобы тот не рухнул в процессе на пол. — Прости, ладно?
— Заебал, — кашлянул Миша и зажмурился, чувствуя, как Андрей, вопреки уже почти болезненному желанию, медлит и старается на каждом крошечном толчке внутрь дать Мише привыкнуть.
Хаотичный и злой секс должен был быть красивым, но у любой боли есть границы удовольствия, и Андрей не хотел их нарушать, так что тяжело дышал Мише куда-то в шею, двигаясь мучительно медленно, пока движения не стали из чрезмерно трудных одурманивающе тесными, а комната вместо хриплого дыхания не заполнилась ритмичными шлепками кожи о кожу и стонами, громкими, откровенными, переливающимися от нижнего регистра к верхнему на манер лучшей оперы.
Прижатый к стене, Миша уже не думает о границах своего удовольствия, он только наслаждается удачной провокацией и тем, как его заполняют до откровенной дрожи чужие толчки внутри. И длительность процесса уже не так важна, как и то, что в запале позабыв о том, что Мише тоже стоило бы помочь рукой, Андрей кончает, вцепляясь зубами в его плечо, и заставляет самого Мишу болезненно кончить без помощи рук с жалким всхлипом.
