Доппельгангер

Утро Кости начинается с пустой постели, объятий с подушкой и больной головы. Он выпил вчера слишком много, чтобы сегодня утром встать бодрячком, и поэтому даже звук кофемашины на кухне кажется пыткой. Ещё большей пыткой жизнь становится тогда, когда воспоминания о вчерашнем вечере тенью мрачной тучи наползают на сознание, мелькая в нем эхом фразы «встречаться хотел предложить». Хозяин голоса из воспоминаний в комнату заходит только через полчаса Костиных страданий, на нем растянутая футболка, свободные штаны, а в руках стакан воды и обезбол. — Проснулся? — Спрашивает Влад с улыбкой и протягивает Косте стакан. — Ага, лучше б не просыпался, — собрав в кулак поднакопленные за ночь силы, Костя приподнимается на локте и глотает таблетку, запивая ее водой. — Так поспи ещё, таблетку выпил и поспи. — Да, так и сделаю. Там ключи на банкетке у двери, возьми, если хочешь пойти куда-нибудь. — Без б. Тебе мак принести на вечер? — А че, можно? — Нужно, судя по тебе, — Влад выуживает из кармана айкос и затягивается. — Нужно. — Тогда давай. На этом их утро заканчивается, теряясь за спиной покинувшего комнату Влада. И Костя остаётся до вечера один на один с мыслями и перерывами на сон, в странном ощущении, будто бы вчера он обрёл и тут же потерял шанс на своё маленькое, временное счастье. К вечеру Костя оживает, идёт в душ по второму кругу, смывать с себя пот похмельного дня, и толчется на кухне в попытках сварганить себе что-нибудь жирное на перекус. Надежда на то, что Влад вернётся с обещанным бургером тает на глазах, пока стрелки часов ползут все ближе к десяти, а телефон даже не пытается мелькнуть оповещением. Но через полчаса Костиных мытарств с яичницей, в замке щёлкает ключ и вся квартира заполняется приятным запахом картошки фри. — Ты че, правда мак притащил? — Я ж обещал. — Да я думал, ты забыл уже. — А я смотрю, ты обо мне с каждым днём все более хуевого мнения, — Влад возмущается, но оба знают, по улыбкам, что это шутка. — Сам виноват, — парирует Костя, шарясь по пакетам. — Ешь уже, — не стесняясь, Влад отхлёбывает чай из Костиной кружки, а потом идёт делать себе свой, по-хозяйски орудуя на чужой кухне. — Ща поем. Слушай, — улыбаясь, Костя достаёт любимый бигтейсти и картошку из пакета, довольный тем, что Коноплев помнит его предпочтения. — Насчёт вчерашнего. — Ты собрался это обсуждать, жуя макдак? — А ты хочешь ужин при свечах? — Закидывая в рот картофелину бурчит Плотников. — Да не. Так что там насчёт вчерашнего. — Не знаю. — То есть? — Тебе едва двадцать пять лет, Влад, мне за тридцатку. Ты мне че хочешь сказать, что готов сейчас на два города серьезные отношения строить? — Готов. А что мешает мне? Четыре часа сапсана? Шесть на тачке? — А съемки в разных концах страны не мешают? — А тебе с другими тоже съемки мешать будут? — Будут, но... — То есть, ты с другими актерами или актрисами принципиально не встречаешься, да? — Да нет, почему, — Костя задумался и неловко закинул в рот картофелину. — Да потому что я не понимаю, что тебе мешает? Ты мне честно скажи, что ты не хочешь в это ввязываться, потому что не любишь, ну или не знаю, в чем там суть. А ты увиливаешь, обвиняя во всем меня. Я хуй знает, что лучше, с пьяным тобой говорить, с трезвым или вообще нахрен не говорить. — Да почему не говорить! Я тебе просто честно сказал, что мне кажется, это только хуже все сделает. Разрушит все к херам! — Да тебе куда ни посмотри, все хуже сделает. Как ты вообще решился Мусафиру написать, а? В твоей парадигме жить надо в коробке и никогда из неё не вылезать. На всякий случай, вдруг хуже сделаешь что-нибудь или разрушишь! — Ты передергиваешь… — А ты, блять, даже не передёргиваешь, вдруг хуй тронешь, и он отвалится. — Влад, блять, — Костя не выдержал такого поворота, заржал как конь и откинулся на спинку стула, закрывая лицо руками, но не прекращая смеяться. Влад смеялся вместе с ним: не ожидал такой паузы в бурной ссоре, но она была им нужна, чтобы разговор о несостоявшихся отношениях не превратился в первую и последнюю же в их жизни открытую ссору. — Слушай, честно, — снова начал Костя, отсмеявшись. — Помолчи и поешь уже, а? А то я начинаю сомневаться в твоём похмелье. — Ладно. Тогда выкладывай, че делал сегодня. И Влад выложил: работа, дела, прогулка по Питеру и встреча со старыми друзьями, много смеха и шуток, много того яркого, молодого, что Костя потерял за бесконечной работой в офисе, и что обрёл только потом. Сейчас мир Влада казался до тоскливого далеким: жизнь была больше похожа на однообразную мозаику, чем на яркое пано, и это в очередной раз подтверждало Костину теорию о том, что вместе у них не получится, но он молчал, ел и слушал. — Что ты теряешь? — Внезапно спросил Влад, когда трубочка молочного коктейля шуршащим хлюпаньем оповестила о том, что напиток кончился. — В смысле? — Удивлённо спросил Костя, пакуя мусор в пакет. — Если будешь со мной, что теряешь, Костян? — Да… друга теряю. — Думаешь, просто будем друзьями после всего этого? — Не, уже не думаю, — грустный, Костя цокнул языком, не пытаясь даже спорить: все и так было разрушено, отношения и правда хуже уже не сделают. — Так, может, тогда попробуем? — Не знаю, честно тебе говорю, не знаю. Ты не подумай, я… Влад, слушай, в тот вечер я чуть не сдох от стыда. Ты был бухой, лип ко мне, лез… Выражение лица Влада, недовольное с долей надежды, стало вдруг чуть острее, окрасившись болью от услышанных слов. — Нет, не в смысле, что мне это не нравилось, наоборот, нравилось слишком сильно. Я хотел этого, наверное, с тех пор, как нас утвердили, смотрел на тебя и твою смелость, и думал, что ты откуда-то не из моей реальности с такими вайбом. Но, ты меня пойми, ладно? Мне за тридцатник, я уже не готов к романам на месяц и отношениям, которые закончатся смс-кой из другого города. Это мой первый серьёзный проект, если все выгорит, то я начну сниматься, ты начнёшь сниматься ещё больше, и в итоге мы будем проводить месяцы на расстоянии. Ты в двадцать четыре готов так? — Ты уже спрашивал, и я тебе уже все сказал, — в мелькнувшем холодке в тоне Влада была уверенность, а в том, как он крутил на пальце перстень – раздражение. — Это ты сейчас говоришь, а потом… — Суп с котом, Кость. Не хочешь – не надо. Я тебе все сказал, но обещать нихуя не буду. Я готов и к расстоянию, и к разъездам и к твоей шизе, судя по всему. Но если нет, значит, нет. — Да не, ну, — Костя растерялся, задетый чужой решимостью. — Ой, бля, Костян, у меня от тебя башка гудит. У меня поезд послезавтра в десять утра. Вот думай, че хочешь. — Эм, ладно. Ладно закончилось тем, что Влад устроился спать на диване, как и должен был, а Костя пошёл в комнату, и до утра пытался хоть чем-то занять выспавшееся за день сознание, настроенное исключительно на рефлексию. К утру, которое началось в обед, не были забыты вчерашние разговоры, но были отложены все обсуждения, Влад проснулся в хорошем настроении и курил айкос на диване, просматривая Инстаграм, а Костя готовил завтрак, справляясь с яичницей явно лучше, чем вчера. — Слушай, пойдём по Питеру пройдёмся, а? Хочу в Рони заглянуть, — наворачивая яичницу с поджаренным и даже не сожженным хлебом, предложил Коноплев. И Косте не оставалось ничего, кроме как согласиться с улыбкой и заткнуть подальше свои безумные процессы кризиса где-то между «я без него загнусь» и «с ним я сойду с ума». Впрочем, заткнуть внутренний голос сомнений оказалось легко, буквально на выходе из дома они уже ржали над рваными джинсами Влада, а к моменту, когда они дошли пешком до первой кофейни по пути, уже вовсю обсуждали разницу Питера и Москвы, не отдавая предпочтение ни одному городу, но ярко выделяя недостатки обеих столиц. Им было хорошо рядом, несмотря на все сказанное и сделанное в последние месяцы, они не утратили той тяги друг к другу, что была между ними с первых дней, и поэтому оба не могли не радоваться, когда получалось, забыв обо всем, просто болтать и веселиться. После Рони они дошли до рюмочной, пили за Питер, за сериал, за жизнь, но оба на подсознательном уровне будто бы держали себя в руках – не пить слишком много, чтобы не делать глупостей. И по итогу хмельные разговоры так и не стали откровеннее: все те же старые темы, все тот же искренний смех. И только в ночной гулкости питерских подворотен пошутивший Влад, толкнувший Костю локтем, и ответивший плечом в плечо Костя, вдруг оказались слишком близко к холодной стене, слишком близко друг к другу и близко к последнему странному шагу, который Плотников, закрыв глаза и напомнив себе, что почти трезв, все-таки сделал. Поцелуй на этот раз был нежным, особенно долгим и вдумчивым, будто намеренно контрастным с тем, как они целовались в первый раз, несдержанные в каждом движении. На этот раз все было пронизано нежностью, искажённой, неловкой, но все же нежностью, потому что Костя на секунду замерев в самом начале, продолжил, мягко положив ладонь на чужую шею, а Влад ответил тёплой ладонью на пояснице. В молочном тумане этого поцелуя уже не было ярких красок, только элементы бессловесного признания: «мне с тобой хорошо». Именно поэтому до дома, скрываемые тенью ночи, они шли за руку, то и дело прижимаясь плечами, продолжая болтать, но так и не осмелясь заговорить о главном.