Двое на одного

      Криденс быстро заходит за угол, опустив голову и сгорбив плечи, и так крепко сжимает ремень своей сумки для книг, что тот начинает отслаиваться.       — О, дорогой брат!       Криденс замирает, широко раскрыв глаза, и нерешительно оборачивается.       Геллерт прислонился к стене, скрестив руки, на его лице сияет слишком яркая улыбка, растянутая вширь и перекошенная.       –Геллерт, — тихо говорит Криденс, отводя глаза в угол, откуда он только что вышел.       – Они ушли, — говорит Геллерт, и улыбка исчезает с его лица. – Что это было?       – Ничего, — попытался Криденс.       – Никогда не лги мне, — зашипел Геллерт, сузив глаза. – Скажи мне, Креденс, или я должен привлечь Тома? Ты же знаешь, что ему будет хуже, чем мне.       Криденс заволновался – Иногда они говорят что-то, но это не плохое или что-то в этом роде.       – Плохого не бывает, — поправил Геллерт. – Я признаю, что это были жалкие оскорбления. Но они все равно оскорбили тебя, и ты не можешь этого допустить.       Криденс понижает голос и подходит ближе, нервно оглядываясь по сторонам. – Гарри говорил, что я не должен есть людей.       – Почему всегда есть ? – спросил Геллерт. – Будь немного изобретательнее. Ты когда-нибудь снимал с кого-нибудь скальп? Тебе может понравиться.       – Я расскажу Гарри, если ты будешь так поступать с людьми.       – Ну вот, теперь у тебя есть хребет, — вздыхает Геллерт с укором. – Смирись с этим или твоим старшим братьям придется разбираться с этим за тебя.       – Я думал, ты теперь будешь милым», — попытался возразить Криденс. – И вы оба обещали Гарри, что вас не исключат.       Геллерт очаровательно улыбнулся. – Меня беспокоит ваше отсутствие веры.

******

      – И? – Том поднимает бровь, но не поднимает глаз от своей книги, устроившись в одном из узких кресел у окна в пустой комнате высокой башни, вытянув длинные ноги на пуфике.       – И ничего, просто он стал тише и лучше от них прятаться, — размышлил Геллерт, прислонившись к противоположной стене и выглядывая в другое узкое окно. Стекло настолько чистое, что он практически все видит — о, оно улучшено. Как и полагается в логове Тома.       – Криденс должен понять, что он больше не человек. Всегда ведет себя так кротко, когда он — существо из пепла и разбитых цепей.       – Но если Гарри узнает о неприятностях, ему будет очень грустно, — вздохнул Геллерт, немного драматично, но разговор нужно продолжать, так что он считает, что это необходимо.       Том захлопывает книгу, хмуро смотря на Геллерта. – Зачем ты здесь?       Геллерт повернулся, мило улыбаясь с ямочками. – Дорогой брат, не мог бы ты вынести мусор, раз уж ты избавился от желания изображать из себя хорошего мальчика?       Том закатил глаза. – Я играю, просто не вхожу в роль так глубоко, как ты.       – А что случилось с защитным братом? – пожаловался Геллерт. – Над нашим бедным пыльным крольчонком издевается весь этот сброд. Ты собираешься это терпеть?

*******

      Том хватает Криденса за локоть, когда Обскур пытается уйти, и возвращается вместе с ним в общую комнату Хаффлпаффа.       Комната разворочена, все общежитие разрушено, стены послушно перестраиваются, образуя настоящий зал суда для суда Божьего, люди застывают на месте, где бы они ни находились, а преступников вытаскивают наружу, снова протаскивают через каменные пазы, и они на мгновение зависают.       – Здравствуйте, — говорит Том в тишине, приглушенной, задушенной тишине, потому что Том не любит, когда его перебивают. – Не думаю, что мы встречались.       Все трое падают на колени под напором магии Тома и едва успевают схватить себя за руки, прежде чем их лица оказываются впечатанными в землю.       – Меня зовут Том, а это мой дорогой младший брат, — простодушно сказал Том. – Недавно до меня дошли слухи…       Один из мальчиков начинает бесшумно всхлипывать.       – Но это не может быть правдой, — вздыхает Том. – В конце концов, Хаффлпафф — это дом верности и доброты. Верно? – Он наклоняет голову и позволяет им говорить.       – Мне очень жаль, — задыхается девочка. – Простите, простите, простите, пожалуйста…, — и больше она не может говорить, потому что Тому быстро становится скучно.       – Я полагаю, что это, должно быть, недоразумение, — продиктовал Том. – Видите ли, мой брат немного… чувствительный. У мальчика окончательно отказывают руки, и он падает головой на землю, потому что попытался поднять глаза, чтобы без разрешения взглянуть на мессию.       – Будьте с ним помягче, он довольно чувствительный — цокает Том. – И я уверен, что ты будешь таким, да?       – Дададапожалуйстаостановитесь.       – Замечательно, — сказал он и повернулся к Криденсу. – Послушай, брат, тебе просто нужно научиться общаться со своими маленькими друзьями.       Криденс переводит взгляд с распростертых подростков на застывших студентов, искусно расставленных по общей комнате, а затем, наконец, на Тома. – Общаться?       Том взмахивает рукой, и все возвращается на свои места: троих отбрасывает обратно в комнаты, стены сдвигаются, а люди снова приходят в движение на середине фразы, не замечая ни единой заминки.       – Не смотри на меня так, иди в класс», — приказывает Том. «Твои оценки ужасны, и я ожидаю от тебя лучшего.       – Да, брат, — ворчит Креденс, ускользая.