Сказка про мальчика, воспитанного белками, и про мальчика, воспитанного королями

      Микаэль всё ещё ощущал это касание — не как прикосновение, а как след на коже, оставленный пламенем свечи. Тепло чужой ладони растворилось где-то между ребрами, поселившись странным зудом. Почти чувством вины.       Артур не просто схватился — он цеплялся.       А он, Микаэль, — зачем он тогда сжал его пальцы в ответ? Желал ли он успокоить? Убедить, что рядом? Или просто… позволил себе лишнего?       Он открыл глаза, чтобы проверить не наблюдает ли кто. Нет, всё та же мозаика стен и тишина, нарушаемая лишь ударами капель с козырька. С волос, кстати, тоже до сих пор капало. Отрезвляло спутанные мысли.       Никакой придворный этикет не объяснит, почему ты ощущаешь приближение шута как приступ удушья. Почему, глядя на него, не можешь решить: оттолкнуть или остаться. Как будто каждый его взгляд собирал все крошки той жизни, что Микаэль даже не осмеливался вообразить.       Он попытался вспомнить лицо отца. С ранних лет оно всегда помогало отрезвиться. Но вместо этого всплыла сцена из детства: он стоит в пустом зале, держит в руках деревянный меч, а голос за спиной говорит, что «принц не плачет».       А плакать и не хотелось.       Ему хотелось предательски смеяться тогда, когда он под лунным светом тайком тащил ящик с орехами из повозки с провиантом в карету и пересыпал миндаль в забытый на сидении мешочек. Его горло щекотал смех и тогда, когда он велел телохранителям выкупить всю животину у торгаша и позаботиться о том, чтобы зверята без помех добрались до родных лесов на границе Риару. Он едва не расхохотался, когда Артур улепётывал из бального зала от разъярённой публики.       Микаэль был смешон. И вот теперь эта сцена в карете.       Женщина рядом — яркая, золотая, наивная. Шут между ними — напряжённый, испуганный, как зверёк, оказавшийся в мышеловке. И его рука… Эта дрожащая рука, которую он взял, как берут не руку, а сердце.       Какой-то смех продирался сквозь слёзы.       Микаэль стянул с себя рубашку, скомкал, вкладывая в этот жест несколько больше агрессии, чем мог себе позволить, бросил под ноги. И сел на эту мокрую горку ткани, грозно глядя в зеркало, до боли похожее на то, что стоит в его родных покоях. В том зеркале отражался тот же человек, но далеко не те эмоции, намертво запечатанные на лице. Эти губы не улыбались, эти глаза всегда смотрели с осуждением. Сейчас же это, будто бы чужое, лицо глядело на него виновато. С толикой надежды, что за вольности его не станут пороть. Пальцы снова отозвались жаром.       В фиалковых глазах напротив отразилось сочувствие. Да, ещё бы, Микаэль никогда не умел утешать себя, как и принимать чужое волнение за собственную шкуру, только запирался от всего мира. Вот и сейчас ничего, кроме жалости к себе он не испытывал. Как этого жалкого человека вообще можно подпускать к власти? Последние дни он только и перешагивал через свои мечты и страхи, стараясь думать лишь о политических заговорах, о фальшивых картах, о горящих (да горите вы пропадом!) постоялых дворах, но вот взволнованно влажные пальцы коснулись его собственных и… Всё пропало. Безвозвратно.       Вдох, выдох.       Что угодно, лишь бы не началась гроза. Лишь бы за мимолётным касанием не последовала катастрофа.       Микаэль собрал себя с пола только тогда, когда за дверью послышалось какое-то копошение. За робким стуком последовал скрип двери, и услужливая ручонка служки разместила обед на столике. Микаэль не успел поблагодарить его, отвлечённый неприятным тянущим чувством в животе, но порадовался, что на сегодня встречи с обитателями замка закончены. Без официоза, без пафоса, без сладких речей о красотах Аклимонта. Бушующее в груди море стихло.       День тянулся, как гобелен, вытканный чужими руками.       После ухода служки Микаэль ещё долго не решался подойти к подносу. В еде было что-то неприличное: она требовала от него телесного присутствия. А он всё ещё чувствовал себя сгустком мыслей, не слишком уверенным в правах на тело.       В конце концов он сел. Отломил кусочек тёплого хлеба. Придвинул к себе миску с морской рыбиной, приправленной пряностями. И совершенно неожиданно почувствовал вкус. Не «остро», не «неплохо». А как вспышку узнавания: кориандр, немного муската, мягкое послевкусие розмарина.       Что-то в нём на миг дрогнуло. Вкус был домашним. Повар вряд ли вкладывал какие-то чувства в блюдо, но в Микаэле эти чувства отразились во всём цвете.       После еды пришло ощущение странной ясности, как будто шум дождя из головы отступил, оставив после себя только гул. Ровный, несуетный, ленивый. За дверью вновь померещилось движение, хлопнула соседняя дверь.       Микаэль замер.       Не потому, что хотел к Артуру. А потому, что не решил, хочет ли оставаться в одиночестве.       Часы пробили три раза. Четвёртый удар последовал с запозданием.       «Даже время здесь не уверено в себе».       Микаэль мотнул головой и решил, что пора за эту голову взяться. Ради разнообразия.       Переодевшись, он взял со стола фолиант, с которым Бриттен велел ознакомиться как можно скорее. Это было позавчерашним вечером, ровно после ужина, на котором Аллен так сильно пытался спасти положение, что скомпрометировал все переговоры. От Микаэля всего-то требовалось наконец вступить в игру, отбросив переживания, сожаления и накрывающие волной эмоции.       Разместившись на покрывале постели, Микаэль пролистал несколько иссушенных временем страниц. В голове билось лишь ожидание, когда же соседняя дверь хлопнет ещё раз. Глаза скользили по строчкам, но прочитанное оборачивалось воспоминаниями о занятиях с мистером Джонатаном. Перебарывая сонливость, Микаэль потратил несносно неторопливые минуты на чтение. Наконец хлопнула дверь.       Читать о религиозных обрядах Аклимонта вдруг стало проще. Абзац за абзацем начал усваиваться в голове, уживаясь с немой мантрой о том, что Микаэль любит это одиночество и не хочет — правда, не хочет — его нарушать.       Когда солнце окропило стены алым, а через несколько букв вовсе перестало освещать мир, в дверь постучали. Погружённый в чтение Микаэль не сразу понял, откуда доносится звук.       — Открыто.       Загнув уголок жёлтого листа, он отложил книгу. Дверь шевельнулась, в проёме всплыло лицо Аллена. Микаэль не задержал долго взгляд на этом лице, больше внимания привлекла кукольная чашечка в его руке.       — Доброго вечерочка, — приветливо отозвался Аллен.       Микаэль кивнул в ответ. Лучше согласиться с добротой этого вечера, чем пускать этого человека в свою душу. Снова наизнанку вывернет и глазом не моргнёт.       — Я зайду?       Микаэль кивнул ещё раз, утихомиривая брови, готовые взлететь на лоб. Аллен зачем-то отвесил поклон и переступил порог, вторгаясь в комнату. Чашечка в его руке не предвещала ничего хорошего.       — Принёс вам снадобья для здоровья тела, духа и сознания.       Он поставил чашку на тумбу возле кровати и замялся рядом в нерешительности. Как будто выпрашивал разрешения ещё и в королевское ложе забраться. Микаэль поджал ноги. Он больше смотрел на чашку, пытаясь распознать, чем она собирается его унизить.       — Садись, — бросил он несколько грубее, чем сам того желал. — Чем обязан столь позднему визиту?       Аллен благодарно опустился на край постели.       — Просто информирую, что на завтра планов у нас нет. Отец берёт Баррета под свою юрисдикцию. Проедутся по тем местам, по каким не успели с Его Величеством.       Эта информация вроде и порадовала, но горло снова зачесалось от смеха. Микаэль срочно запил его принесённым чаем. На языке осели какие-то алленовские травоньки, но их названия пусть остаются неразрешимой загадкой.       — Если что, я не пытаюсь вас отравить! — воскликнул Аллен, но это прозвучало настолько театрально, что в комнате на несколько долгих секунд воцарилась тишина.       — Я тебе доверяю, — Микаэль сумел проглотить новую порцию чая и даже не поперхнулся озвученными словами.       — О.       Аллен неотрывно следил за тем, чтобы жидкость в чашке сходила на нет. Микаэль подумал о том, что яд показался бы достойной платой за этот визит. Он (и визит, и Аллен, и Микаэль…) выглядел нелепо.       На последнем глотке покои заволокла дымка. Микаэль направил полный негодования взгляд в рыжеволосый силуэт, миг за мигом расплывающийся пятном перед его глазами, и услышал, как скрипнула под его весом кровать.       — Чёрт, кажется, переборщил… — только и ответил силуэт.

***

      Микаэль проснулся медленно, как будто вынырнул из очень тёплой воды.       Сначала он почувствовал щекой подушку. Потом — лёгкое покалывание в пальцах. Ещё позже обратил кроху внимания на наброшенный на плечи плед. А затем всё внимание украла тишина. Не та, что угнетает душу, а та, в которой что-то уже произошло, и все делают вид, что нет.       Он повернул голову. И увидел его.       Колпак.       Шутовской, трёхцветный, смятый, как будто его долго сжимали в объятиях.       Он лежал на соседней подушке, как гость, которого не ждали, но вот он здесь. И он не уйдёт, пока вы не поговорите.       Микаэль сел. Потёр лицо, уделяя особое внимание опухшим векам. Сделал глубокий вдох. И ещё с минуту смотрел на колпак, как будто тот должен был сам объясниться.       Никакой записки. Никаких следов. Чистота. Как будто ночь стерла всё лишнее, но не подкинула искомую истину.       Микаэль коснулся ткани. Знакомой с первой встречи. Шершавой, игривой, неоправданно грубой на ощупь.       Он быстро отдёрнул пальцы.       — Ну вот и доброе утро, — пробормотал он, направив взгляд в потолок. — Добро пожаловать в цирк.       Фокус не растворился в воздухе, подобно вчерашнему Аллену. Фокус остался. И Микаэль боялся вновь его касаться. Бубенцы, тронутые ветром с улицы, прошелестели свои оправдания, но Микаэль решительно ничего из этого звона не понял.       За дверью уже довольно долго кто-то стоял.       Шаги. Ожидание. Ещё шаги. Потом стук. Вроде вежливый, но уже балансирующий на самой грани.       Микаэль сидел, привалившись к изголовью, с треклятым колпаком на подушке рядом, будто не решаясь признать его присутствие.       Он знал эти простукивания. Слуга. Завтрак. Вежливое отчаяние.       Стук повторился.       — Входите, — наконец сказал Микаэль. Он не признал свой голос.       Слуга вбежал с видом человека, уже попрощавшегося с надеждой. Поднос дрожал в его руках, как изнемогающая лодка.       — Ваш завтрак, ваше высочество… Простите, если потревожил…       — Оставьте его, — коротко бросил Микаэль.       Слуга молча поклонился, поставил многострадальный поднос и поспешно удалился, стараясь не глядеть в сторону Микаэля. Микаэль смотрел на колпак, как будто тот тоже обладал титулом.       Тишина вновь окутала комнату.       На подносе: миска с фруктами, будто бы кем-то уже откушенными и оставленными дожидаться забвения, покрытый испариной хлеб, запотевший графин с водой и кувшин чего-то, что должно было быть утренним удовольствием.       Микаэль посмотрел на еду и понял, что не голоден. Не потому, что сыт. Потому что сейчас его мысли занимали вещи поважнее. И аппетит, и совесть молчали в унисон.       Он потянулся за кувшином, чтобы налить себе воды, но пальцы вместо этого наткнулись на колпак. Опять это тепло. Микаэль непроизвольно отдёрнул руку.       — Значит, так, — сказал он в пространство. — Меня нарочно лишают покоя. Как только выясню, кто…       Бубенчики вновь дрогнули, но словно от его собственного дыхания. Микаэль не сумел закончить фразу, но поднялся с постели и привёл себя в соответствующий его положению вид.       Чего бы ему это не стоило, он вычислит полуночного смутьяна. Артур точно не мог сам подбросить свой колпак. В покоях им, как минимум, не пахло.       Микаэль поправил ворот, пригладил волосы, и, распахнув дверь, шагнул в коридор с видом человека, намеренного вывести преступника на чистую воду.       Но, похоже, вода в этом замке была заранее захвачена другими сетями.       Прямо за порогом его ждали: Розмари — с идеальной осанкой и невозмутимым лицом, и Генриетта — с такой радостью, будто встретила потерянного друга и старого любовника в одном лице. Хорошо, что он отказался от завтрака.       — Ваше высочество! — почти пропела Генриетта. — Какая удача, мы как раз собирались наведаться к вам.       — Вынужден разочаровать. Я занят, — отрезал Микаэль, делая шаг назад, в закрытую дверь.       — Но вы же не знаете для чего, — Розмари звучала неестественно бодро, а в её скрипучем голосе слышалось торжество.       — У нас… — Генриетта сделала глубокий вдох, чтобы придать голосу звучания –… утреннее музицирование.       Микаэль уже открыл рот, чтобы отказаться.       Взгляд Розмари скользнул сквозь него, словно ей открывался славный вид на дремлющий на подушке шутовской колпак.       Микаэль закрыл рот. Выдохнул. И пошёл вместе с ними. Ещё и Генриетта, распознав в нём труса, схватилась за локоть так цепко, словно опасалась, что он осядет на пол.       Они добрались до музыкальной комнаты. Микаэль не почувствовал ровным счётом ничего.       За фортепиано уселась Генриетта, Розмари примостилась на табурете подле неё. Микаэль ощутил колкую щепотку радости, что его локоть оказался на свободе. Но в уши, той же хваткой, только уже музыкальной, впилась незнакомая мелодия. Поспешные арпеджио, перебитые глухими аккордами: будто бы клавиши под пальцами Генриетты пытались высказаться, но всё время сбивались на крик.       Микаэлю пришлось присесть в ближайшее к выходу кресло. Генриетта открыла рот, готовая запеть своим визжащим голосом, но вовремя отбросила эту идею. Или же этому поспособствовала Розмари, поправившая положение её рук на клавишах. Микаэль, признаться, был благодарен любой пощаде.       — К слову, вы ведь огорчились, в прошлый раз сев за пианино? — невпопад сказала Розмари.       — О, да, я горько плакала, — отозвалась Генриетта.       Микаэль почувствовал, будто превращается в обивку кресла. Он бы соврал, если бы сказал, что его не устраивает такой расклад. Генриетта продолжала тревожить его сознание, смолвив лишь одну фразу:       — Однако шут окутал меня заботой. Я и позабыла все невзгоды, — она сказала это, не прекращая измываться над клавишами; как какую-то данность, повисшую в пространстве. Внимание Микаэля схватило эту фразу с ловкостью, какой позавидовала бы дикая кошка. Он сам испугался этой вспышки, но вовремя выпустил из пальцев подлокотник.       Что, чёрт возьми, происходит?       — А… — Розмари обернулась на Микаэля, точно подмечая его реакцию. — Вы говорите об Артуре, который и мне подсобил. Редкий экземпляр обходительности.       Слух пронзила невыносимая си. Эти две дамы дирижировали его терпением так старательно, что Микаэль не выдержал и выскользнул из-под их палочки. Он отсоединился от кресла, удивляясь непослушному телу. Выдать лицемерную ухмылку его лицо ещё умело. Он скривил губы.       — Благодарю за изысканное начало дня. Но вот нагрянул час советоваться с моим советником. Я вынужден покинуть вас.       Они не отреагировали. Стараясь не хлопать дверью слишком громко, Микаэль покинул комнату. Эти двое уже сошли с ума. Слишком многое складывалось в единую абсурдную картину. Он бросился на поиски Аллена. Тот и вчера вёл себя довольно подозрительно, но этот разум не мог затуманиться за одну ночь.       Микаэль спешно спускался по винтовой лестнице, когда до его ушей донёсся искомый голос. Диалог он, честно говоря, не имел намерения подслушивать и с первых фраз пожалел о том, что стал его невольным свидетелем.       Аллен говорил:       — Тише, Артур, я прошу тебя. Никакой паники.       Артур отвечал:       — Я уже переступил грань паники, дружище. Теперь я в отчаянии.       Пальцы врезались в искусно вырезанные змеиные спирали перил, будто те волновали Микаэля сильнее, чем разговор, доносившийся снизу. Голос Артура эхом разносился по узкой галерее, но уши не пропускали его дальше конкретно этой ступени.       — Сначала я потерял улыбку, потом сына, теперь колпак. Аллен, у меня ничегошеньки за душой не осталось! Мне страшно представить, что мироздание отберёт у меня следующим. Голос? Да лучше бы забрало его раньше, я столько гадостей исторгаю!..       — Тсс!       Молчание, заполонившее замок на эти мгновения, оказалось таким густым, что Микаэль даже присел на ступеньку, лишь бы не выдать своего присутствия. Аллен продолжил шептать, но эхо добралось до ушей.       — Я обещаю тебе, что займусь поисками колпака сразу же, как мы распрощаемся.       Артур вяло угукнул в ответ, но и это робкое «угу» набравшей силу волной опрокинуло всю решимость Микаэля. Он поднялся. Ноги сами, отрепетированно и без его воли, повели его обратно наверх. До гостевого крыла. До покоев.       Вернуть колпак он был обязан в самом начале дня, но по какой-то немыслимой причине не вернул. Оставил себе в качестве сувенира? Тоже нет, колпак лишь успокаивал его взбудораженное воображение. Микаэль навоображал себе всякого, что не решался озвучить даже в голове.       У него не оставалось слов, оправдывающих его действия. Он бессловно, отбросив по дороге все мысли, добрался до комнаты, до этого колпака, так и не поднятого с подушки. Схватился за бубенчики, возмущённые прикосновением, и выбежал в коридор.       Попался, как ребёнок, уличённый в шалости. Перед ним уже стояла Розмари. Она долго смотрела на сжатый в ладони колпак, не решаясь заговорить, но заговорила первой:       — Ваше высочество, сегодня отличная погода для променада. Не желаете ли вы составить компанию…       Понимая, куда всё идёт, и пока в голосе не прозвучал вопрос, Микаэль прервал её своим вопросом:       — Где Артур?       Розмари подавилась заготовленной речью. Они моргнули по два раза. Пауза затянулась, как в неудачном антракте.       — В саду, — коротко ответила Розмари, не сводя взгляда с колпака.       В её мрачных глазах отразилась напряжённая мыслительная деятельность, но Микаэль даже не пытался её расшифровать. Он прошёл мимо, повторяя незавершённый маршрут — по коридору, вниз по лестнице, вновь коридор.       Замок, как нарочно, был запутанным, но почти все дороги вели непременно в сад. Или же за это стоило поблагодарить абсурдную в своём существовании тропинку из розовых лепестков, усыпавших весь путь от последней ступени до мелкой гальки.       Камешки зашелестели под ногами. В ладони затрепетали подхваченные ветром бубенцы. Из дальнего угла сада будто бы заиграла музыка, но Микаэль принял это за помутнение рассудка.       Он приближался к ничтожно маленькой, но вычурной беседке — такой же странной, как всё убранство замка; трели инструментов раздавались всё громче. Не может же среди кустарников сидеть оркестр? Правда ведь не может? Когда Микаэлю померещился выскользнувший из листвы смычок, он уже отпустил эту мысль. Колпак трясся то ли от дуновений ветра, то ли от приближения к хозяину.       В беседке в самом деле скучал Артур. Судя по выражению его лица, он вёл беседы с птицами, но те разлетелись, стоило скрипачам занять свои места. Микаэль старался не сойти с ума от этой бредовой мысли, пока ноги против его воли шли по тропинке. Он смотрел на свои сапоги, топчущие кем-то бережно рассыпанные лепестки, и думал о том, как он вообще оказался в этой ситуации. Бубенчики на колпаке зазвучали настойчивее.       Микаэль переступил порог беседки.       — Я, — сейчас бы не помешал глоток вечернего чая, горло обратилось наждачкой. — Я не знаю, как эта штука оказалась в моей постели. Но постарайся больше её не терять.       Он протянул Артуру колпак, приложив немыслимые усилия. Лишь бы не видеть взгляда, каким его наградили в ответ эти пугающе зелёные глаза. Артур принял свою вещь не сразу, застыв ладонью в сантиметрах от крайнего бубенца.       — Спасибо…       Неугомонные бубенцы наконец стихли. Микаэль поймал себя на мысли, что это был первый на его памяти миг искренней радости, когда они в самом деле замолчали. Артур всё ещё не брался за колпак. Музыка наступала настойчивее, будто навязчивый мотив, уже отпечатавшийся в подкорке.       Пальцы разжали ткань. Колпак оказался у хозяина, который нерешительно поймал его в последний миг. И куда теперь деваться из этой ситуации? Микаэль приготовился сбежать, как последний трус, но не успел. Из-за спины раздался голос Аллена. Артур оживился, но тут же потух.       — Вы как рассвет на лице у вишнёвой стены, где петухи не поют, но тревожно глядят в горизонт.       Микаэль развернулся. Слух не подвёл, этот голос в самом деле принадлежал Аллену. Аллен шествовал — иначе это было бы сложно назвать — вдоль кустов, взяв под руку Розмари, которая казалась темнее самой мрачной тучи, и с выражением, почти с военной выправкой декламировал стихи.       — Я бы принёс вам ветку акации… или сосны, но от сосны лишь смола, а от слов невпопад…       Аллен нарочно не смотрел в сторону беседки. Он был поглощён чтением размазанных по ладони чернил. Этот театр абсурда пересёк все незримые линии. Микаэль ведь почти сбежал…       Но куда он теперь сбежит? Один — точно никуда. Мрамор под ногами был готов разломиться пополам под давлением сапог. Микаэль отчётливо увидел сквозь пёстрое полотно цветущих кустарников, как музыкант приобнял скрипку. Отрезвляющий звонок бубенчиков водруженного на макушку колпака разрешил все душевные терзания разом.       Микаэль решительно развернулся обратно к Артуру, вновь находя его глаза. Глаза выражали то самое недоумение, которое он мечтал в них увидеть. Значит, они оба стали невольниками в этом представлении, направленном пока неясно на что. Яснее станет только тогда, когда все наконец придут в себя.       Микаэль схватил Артура за руку и, ничего не объясняя, не оборачиваясь, миновал Аллена и Розмари, так своевременно приблизившихся с очередной насмешкой над поэзией, и сорвался на бег. Бубенчики истерически звенели, но не отставали ни на шаг. А шагов предстояло совершить немало. По коридорам, усыпанным лепестками. Они неслись через весь замок, умело сторонясь слуг и нежеланных взглядов, лишь бы вырваться со сцены.       У главных дверей они наткнулись на старичка Мануэля, но тот без лишних вопросов отворил им все засовы, выпуская на парадную лестницу. Когда нога соскочила с последней ступени, Микаэль споткнулся, но тёплая ладонь в его собственной удержала от падения.       Мимо с грохотом прокатилась тележка, груженная колючими ананасами. Свобода.       Не хотелось отпускать ладонь, но Микаэль отважился на этот шаг. И даже сумел обернуться, ожидая увидеть шок на лице Артура.       — Ты извини, но они там все с ума посходили, — Микаэль запнулся посреди оправдания.       Артур уже бренчал бубенцами, активно кивая в ответ.       — Безусловно, ваше высочество, все, как один, разум за ночь растеряли. Я уже боялся, что единственный остался в себе! До чего благостно знать, что не один…       Он всегда говорил очень много, но сейчас Микаэль даже не думал прерывать его. Ему вмиг стало безразлично мнение окружающих, придворных, отца, всего этого проклятого герцогства.       Он был не один.       Его ладонь всё ещё горела теплом. Горели также и уши, в которые вливался радостный звон. Улыбка вновь просила разрешения вскарабкаться на лицо, и Микаэль почти позволил ей это.       — Та-а-ак, — шутовские брови в этот момент нахмурились, — это что такое? Неужели… Фундук!       В той же самой части площади, в той же самой лавке, в той же самой клетке в самом деле Микаэль увидел драгоценного для Артура бельчонка.       Улыбка дождётся своего часа.