Сказка про мальчика, воспитанного белками, и про мальчика, воспитанного королями

      И ведь это была даже не пятница… Хотя даже будь это пятница, никаких надежд на отдых в ближайшее воскресенье Бриттен не питал.       Он захлопнул за собой дверь, мечтая, чтобы всё остальное тоже осталось снаружи. Но тщетно: гудящая боль не покинула виски, дрожь не оставила запястья, а гнев и вовсе накатил с новой силой. Если бы можно было выкорчевать из памяти события последних двух недель… Месяцев… Лет? Нет. Легче бы не стало.       Он не допустил ни одной промашки за годы службы. Но от него ничего не зависело, он не мог ничего исправить. И никого — ни дьявольски упрямого Баррета, ни Мэтью.       Бриттен прислонился затылком к двери, прикрывая глаза. Как ни крути, это была расплата. Беспомощность могла посоревноваться с бессилием в захвате власти над его телом.       Мэтью был его наказанием за промедление. За неверный анализ, за затуманенный счастьем взгляд. Король, утративший интерес не только к своему королевству, но и к жизни, мёртвым грузом висел на горле, утягивая за собой. Даже на другом конце страны чувствовалось его присутствие. Оно буквально маячило перед глазами, точно так же хмурясь, огрызаясь и отлынивая от обязанностей… Микаэль вовсе не был похож на Мэтью в юности. И это только больнее напоминало о том, что их времена давно канули в пропасть, а сам Бриттен из последних сил хватался за уступ, не позволяя сыну занять своё место. Слишком рано. Слишком беспокойно в королевстве, чтобы взваливать эту ношу на его тощие плечи.       Бриттен протёр веки, ища в себе силы их разомкнуть.       Ему необходима передышка в одиночестве. Хотя бы несколько драгоценных минут без едких насмешек Баррета, без блеска демонстративно выставленных сокровищ, без пожаров, без вонючих лошадей и, желательно, без головной боли, дробящей мозг на угловатые фрагменты.       Мэриголд, такая милая и заботящаяся, отчего-то не доверила Бриттену свой чудесный чемоданчик, рассчитав, что он предпочтёт целебным снадобьям сон. Улыбка коснулась уголка рта. Она всегда верила в чудеса, но чудес не случилось. Бриттен с трудом мог вспомнить последнюю мирную ночь. Хоть перед отбытием в Аклимонт ему и удалось поспать часок-другой, а потом его ещё и сразило лихорадкой так, что организм взял вынужденный отдых на сутки, но мозг-то ни на миг не прекращал нести долг перед королём. Перед Мэтью.       Отмахнувшись от навязчивых воспоминаний, напрасно терзающих то, что осталось от души, Бриттен прошёл вглубь покоев, замечая перед собой лишь постель.       На третьем шаге взгляд зацепился за светящееся в сумерках жёлтое пятно.       Четвёртый шаг — уже к креслу, на спинке которого сидела птичка. Желтопузая, крошечная, с ярко-лимонным пятнышком на головке. Тонким клювиком она шебуршила в пушистых пёрышках.       Бриттен сделал ещё один осторожный шаг, не чувствуя пола под ногами. Галлюцинации. Прекрасно. До чего же он стар для всех этих приключений.       Он протянул птичке руку. Она послушно вспорхнула и приземлилась прямиком на ладонь. Он ощутил её вес и щекотку от цепких лапок, потом моргнул.       Но она не исчезла.       Он присмотрелся, но от прищура боль переместилась на лоб. Ни мигрень, ни птичка никуда не делись. До странности досадно было ещё и то, что птичка мягко клюнула подушечку указательного пальца. Бриттен невольно вспомнил, что из-за постоянных разъездов не видел жену уже больше двух месяцев. Дверца осознания почти приоткрылась, но вместо неё распахнулась настоящая дверь в его покои.       Он почти пожалел, что не заперся, но осёкся, увидев сына. Аллен был невыносимо растрёпан (вынуждая жалеть о невозможности отрезать эти патлы) и при этом не пытался скрыть своё волнение. Он влетел в комнату и запер дверь одной рукой. В другой руке он держал дребезжащую фарфором чашечку.       Не выпуская птичку из рук, Бриттен плавно опустился в кресло, благодарный себе за предусмотрительные шаги. Он бы не смог дойти до другого места молча. А если не молчать, разговор распутается, как упавший на пол клубок, и будет ещё пуще загружать переполненное сознание.       Позволив сыну первым выбрать верные слова в качестве оружия, Бриттен запустил пальцы в мягкое оперение птахи. Если бы не появление Аллена, он бы не догадался, что это — самый залюбленный ручной королёк Мэриголд.       Бриттен нащупал упругие округлые бока королька, когда Аллен набрался смелости и заговорил:       — Отец, — неудачная попытка улыбнуться, неестественно робкая.       «Давай же, как я учил, в упор».       — Здесь — успокоительное.       Аллен засеменил до кресла и поставил на подлокотник чашку. Никому не будет дела до неё, когда дело дойдёт до причины его взбалмошного поведения. Бриттен молчал изо всех сил, а птичка в его руках уже высказывала недовольные чирики.       — А в Риару — покушение на короля.       Аллен сделал неуместную паузу. Головная боль многократно усилилась.       Бриттен и не подозревал, что в черепной коробке столько нервных окончаний. Он попытался вдохнуть, но словно получил удар под дых.       — Кто знает?       — Принц, шут, я, ты, Розмари и, — рука Аллена дрогнула в попытке отобрать птицу, — соответственно, матушка.       Бриттен выпустил королька из ладони. Сделал короткий вдох и рваный выдох, собирая разрозненные этим пушечным выстрелом мысли. Вдохнул ещё немного воздуха, иссушающего горло, и задал ещё один вопрос:       — Сколько у нас времени?       — Три часа, — незамедлительно ответил Аллен.       Бриттен почти протянул руки к успокоительному, но вовремя остановился. Захлебнулся бы.       Вместо глотка пришлось выдать скупое:       — Мало.       — Да, но это приказ, — Аллен развёл руками в воздухе, слишком нервно для своего воспитания.       Дело в самом деле дрянь!       — Припасы?       — Этим уже занимается Мануэль.       Бриттен ещё раз оскорбился. Мало было того, что он узнаёт об этом после какого-то там шута и Розмари, так теперь ещё и Мануэль! Здесь явно была замешана бесконечно заботящаяся Мэриголд… Несносная девчонка.       — Стража?       — Никто не успел напиться, поэтому обещались прибыть вовремя.       С каждым словом лицо Аллена приобретало такой многозначный оттенок, что Бриттен был готов силком влить в него его же пойло. Лучше бы принёс что-нибудь от головы. Покалывание добралось уже до уголка правого глаза и неимоверно нервировало.       — Хорошо, — произнёс Бриттен, вкладывая в это слово почти осязаемое «всё плохо». — Дальше я сам.       В глазах напротив отразился океан сомнений. Пришлось подняться, игнорируя непослушно хрустнувшие коленные чашечки.       — Три часа, так три часа, — бесцветно отозвался Бриттен, заглушая бурю внутри. — А ты ступай. Займись тем, что удаётся тебе лучше всего. Пара-тройка, может быть, десяток эликсиров для ясного рассудка будут на вес золота.       Аллен коротко кивнул, будто и впрямь отдал власть в дрожащие руки Бриттена. Но Бриттен знал, что это напускное. Даже на пределе сил сын не оставит пожилого отца на произвол судьбы. Периодически эта озабоченность (это всё от матери…) даже доставляла неудобства, но Бриттену было приятно знать, что за его спиной в любой момент окажется сын с готовностью или поддержать, или, если потребуется, направить в верное русло. Ведь он сам на пятом десятилетии своей жизни был уже ни в чём не уверен.       Больше всего сейчас он не был уверен в «приказе», отданном на эмоциях. Три часа — ничтожный срок, за который возможно (возможно ли?) собрать без потерь всю делегацию. Чёртовы эмоции, как стая облезлых коршунов, преследовали их на всём пути в Аклимонт, и эти самые эмоции теперь «приказывали» бежать отсюда, сверкая пятками. Бриттен фыркнул и удивился, что ноги всё ещё держат его в вертикальном положении.       Отлично. Невероятно. Он завершит этот день с достоинством. Он справится.       Голос уже не справлялся, но хрипло донёс до Аллена:       — Чего мы ждём? Часики-то тикают.       Аллен встрепенулся и тут же покинул покои.       Оставленная на подлокотнике чашечка продолжала соблазнять рассудок сдаться. Поддаться. Бриттен был уверен, что конская доза снотворного в этом чае мигом решила бы все его проблемы. Но, увы, он привык решать их сам.       Вновь подхватив златоглавую пташку на палец, он пересадил её на плечо, развернулся на одной ноге и шагнул к двери. К той самой, которую он предпочёл бы оставить замурованной до самой его кончины.

***

      И чем же оправдать перед этим напыщенным козлом их срочный отъезд? Где вообще искать этого козла? Наверняка нажрался и спит себе.       Бриттен успел сделать всего десять шагов по коридору, как на его пути возникла камеристка маркизы, так внезапно, будто всё время скрывалась в его тени. Он едва не отшатнулся в сторону, но совладал с равновесием. Аллен сказал, что она тоже в курсе положения дел. Это же насколько он успел изучить эту дамочку за три дня, чтобы она удостоилась этой чести. Да и с какой стати он её так досконально изучал?       Бриттен недоверчиво окинул её взглядом с ног до головы, но ничего подозрительного, кроме выжидающе глядящих на него чёрных глаз, он не заметил.       Он спросил:       — Где его сиятельство?       Розмари ответила:       — В библиотеке.       Кратко, по делу. Они кивнули друг другу и разошлись по разные стороны коридора, словно этого разговора не было.       Птичка на плече пошевелилась. Бриттен на секунду приложил ладонь к груди, проверяя, бьётся ли там ещё сердце. И пошёл дальше.       До библиотеки он уже мог добраться с закрытыми глазами. Каждую свободную от «переговоров» — которые больше напоминали бесконечную дуэль на ложках — минуту он копался в архивах, по крупицам собирая скудную биографию Баррета. Неверных карт, о которых сообщал Аллен, он не обнаружил, но так и не решился спросить в лоб про постоялые дворы.       Дорога показалась длиннее обычного. Как будто стены снова пытались его отговорить. Но он уже знал, что скажет. Придумал, пока шёл: половину — чтобы успокоить Баррета, вторую — чтобы обмануть самого себя.       Прежде чем отворить дверь, Бриттен перенёс птичку с плеча в карман и шепнул, чтобы та не показывалась. Либо она его поняла, либо ей попросту понравилось в темноте кармана, где она тут же свернулась жёлтым клубком перьев. Частица дома наполнила теплом обессилевшие ладони. Бриттен потянул за дверную ручку.       Баррет сливался с красным бархатным креслом, словно хищная птица, выжидающая добычу. Дождался. Стоило Бриттену переступить порог, как Баррет громко захлопнул книгу — точно нарочно, в самый висок, хлопком по и без того раскалывающейся голове.       Он прищурился, не забыв натянуть на рожу свою богомерзкую ухмылку:       — Неужели вы уже истосковались по моей компании?       — Будь у меня в запасе чуть больше времени, я бы ответил положительно, — ответил Бриттен, изогнув губы в соизмеримом оскале. — Но… вынужден вас огорчить: сегодня ночью мы покинем ваш дивный край.       — Как же так! — книга демонстративно рухнула на пол, вдарив по барабанным перепонкам. Бриттен поморщился, но не от грохота, а от осточертевшего голоса:       — Мы ведь толком ничего не решили. Извольте объясниться!       Целыми днями только и делали, что пытались решать и объясняться, но, кажется, недостаточно. Бриттен уже измучился отказывать этому великовозрастному ребёнку во всех его требованиях. Ещё пара раундов — и он бы сам сдался и ускакал один. Возможно. Будь на его месте кто угодно другой — давно бы ускакал. Уплыл. Улетел!       Бриттен прочистил горло и ответил со всей оставшейся искренностью:       — Смею вас заверить, я сам жажду разобраться в происходящем как можно скорее.       — Это связано с королём?       Баррет поднялся с кресла, а Бриттен не позволил себе инстинктивно отступить. После десятков часов, проведённых в беседах, он смирился, что с этим ледяным взглядом невозможно свыкнуться.       — Нет, что вы. Сущие пустяки.       — По пустякам никто не станет снаряжать процессию в такую пору. Да и поглядите, какая там погода.       Баррет отдёрнул штору. Там, где полчаса назад сиял золотой закат, теперь царили тучи.       Невозможно.       Это издевательство.       Аклимонт не мог похвастать и двумя дождливыми днями подряд за полугодие. У них же такими темпами урожай всходить начнёт… Бриттен глубоко втянул носом книжную пыль, надеясь отыскать среди фолиантов вразумительную причину для несвоевременного отправления.       Вместо этого он чихнул.       — Будьте здоровы! — Баррет хохотнул. Его голос стал тише. — И благоразумны, граф… Мы ведь с этого и начинали. Не стоит идти на поводу у капризов королевской семьи.       Внутри всё похолодело от жестокой истины. Каждое слово герцога напоминало капкан, в котором и зубцы заточены, и приманка сочная, и трава вокруг примята — для доверия. Бриттен знал, что всё сказанное неоспоримо, правильно и, разумеется, благоразумно. Баррет тоже знал, что был прав. Однако приказ звучал иначе — нарочито неправильно. И это только сильнее подтачивало последнюю опору рациональности.       Бриттен согласно кивнул, но вслух сказал иное:       — Его высочество действует исключительно по зову долга. Вопрос касается дел, не терпящих отлагательств. А теперь прошу меня извинить, но я должен контролировать сборы.       Баррет отвернулся, чтобы резким движением занавесить окно, а когда вновь посмотрел на Бриттена, его лицо уже невозмутимо скалилось.       — Жаль, что вы не составите мне компанию за ужином. Повар обещал приготовить нечто особенное.       Вот же змеюка. Даже хорошо, что они останутся без ужина. Бриттен бы не устоял перед графином прохладного красного вина и сорвался на оскорбления ещё быстрее, чем Аллен.       Стойко выдержав ледяной взгляд на протяжении, казалось, вечности, он склонил голову — достаточно, чтобы соблюсти вежливость — и с достоинством удалился, не оглядываясь. Он знал, что если обернётся, увидит Баррета всё с той же ухмылкой, будто вырезанной из старой гравюры: ядовитой, вечной. Не обернулся.       Первоочёредной задачей была проверка всего, о чём уже должен был позаботиться Аллен. Бриттен спешил ровно настолько, насколько хватало запала. Усталым шагом прошёл по коридору, позволив себе ненадолго раствориться в ритме шагов, в чёрной вязи трещин на стенах — только не в бурлящих мыслях. Те уже пузырились в затылке, лопаясь и обжигая брызгами напряжённый разум.       Аклимонтский дворец не был ему чужим. Хуже: он был почти знаком. Уже досконально изучен, вызубрен до каждого подсвечника. Этого хватало, чтобы проклинать каждую поворотную лестницу и каждый наигранно-вежливый взгляд лакея. Здесь всё жило своей тайной жизнью, следило, шепталось. Бриттен подумал, что спонтанный побег случается именно тогда, когда должен случиться. Если бы не повод…       Застыв на последней ступени лестницы, ведущей на первый этаж, он перевёл дыхание. Ему сейчас надобно сидеть на солнечном побережье и, вытянув ноги к шипящей кромке прибоя, попивать ананасовый сок со сливками из полого кокоса. И чтобы Мэриголд — непременно Мэриголд — уговаривала его допивать поскорее и бежать купаться в сияющей лазури…       Бриттен не вышел на улицу. Вместо этого он повернул направо, в сторону кухни. Единственный союзник в этом змеином гнезде — старина Мануэль — был способен развеять хотя бы часть этой чужеродной жажды покоя.       Ситуация на кухне походила на разрозненное безобразие в его собственной голове. Грохот кастрюль, запах подгорелых специй, крики повара об оставленном без присмотра бульоне… Бриттен отыскал взглядом управляющего всем этим хаосом Мануэля. Невысокий, жилистый, с зализанными назад седыми волосами он беззвучно раздавал указания, которые тут же исполнялись, как по мановению мысли. Вот уж кого ничуть не пугали ни капризы природы, ни Микаэля, ни герцога.       Бриттен остановился на пороге, опираясь о дверной косяк. Мануэль, будто почувствовав его присутствие, тут же обернулся. Морщина на его лбу подчеркивала полное погружение в рабочий процесс.       — Милорд? На вас лица нет, — произнёс он с такой будничностью, будто сообщил о возможной непогоде.       Бриттен протёр лоб, смазывая холодный пот.       — Всё в порядке. Просто заглянул удостовериться, что провизию нам обеспечат в срок. Вижу, тут никаких проблем?       — Никаких.       В этот момент поварёнок опрокинул на себя поварёшку раскалённого супа. Если это была часть того самого «особенного» ужина, то так тому и быть.       Мануэль не обратил внимания на визг за спиной. Вместо этого он нашарил в кармашке жилета флакон с каким-то серым порошком, похожим на чей-то прах, и вместе с чаркой воды протянул Бриттену.       — Садитесь и пейте.       Ногой он пододвинул табурет поближе к двери, как будто знал, насколько тяжело переступить порог. Бриттен не смел ослушаться этого здравомыслящего старика. Послушно принял флакон с водой, опустился на сидение и решительно проглотил лекарство. Даже если бы это оказался яд, Мануэль проявил немыслимое милосердие…       На последнем глотке прохладной воды отступила головная боль.       Мануэль между тем уже возвратился к своим кастрюлям, давая понять, что разговор окончен, даже если не был начат вовсе. Бриттен позволил себе редкую роскошь: посидеть несколько секунд, слушая, как шум кухни теряется на фоне остальных мыслей. Он почти не чувствовал птичку в кармане. Та спала, свернувшись, как и он сам мечтал бы, если бы имел право на эту слабость.       Никаких проблем, отлично. Сборы в самом разгаре, и хотя Аллен должен был справиться с большей частью, оставалось ещё множество вопросов, на которые Бриттену придётся отвечать и, что хуже, задавать. Самым абсурдным оставалось то, что он совершенно не хотел ничем этим заниматься.       Он кивнул Мануэлю в благодарность. Тот, не глядя, ответил лёгким кивком. Между ними никогда не было нужды в лишних словах.       Дивясь лёгкости в коленях, Бриттен поднялся на ноги. Из кухни он вышел всё тем же пружинистым шагом, хотя внутри уже вновь собирался в комок. Дальше по коридору, налево, мимо бюстов и портретов, через тяжёлую арку и, наконец, на парадную лестницу.       Он хотел зажмуриться, чтобы не видеть, насколько плачевно их положение.       Воздух снаружи встретил его сыростью. Ещё не дождём, но уже замершей в воздухе влагой. Сумерки сгущались медленно и вязко, словно само небо колебалось, стоит ли оплакивать их старания.       Не отъезд, не побег… бегство.       Пахло сырой соломой и металлом.       Бриттен машинально потянулся к карману. Птичка внутри дышала так спокойно, что, казалось, растворялась в этом шуме, как и Бриттен. Он провёл ладонью по перилам, впитывая в себя дрожь камня, и попытался сосчитать, чего не хватает. Три повозки, карета… Он сбился на десятой вонючей лошади и только по этой причине спустился на четыре ступеньки ниже, отмечая, что личные вещи уже были погружены, а Аллен так и не причесался.       Он носился от повозки к повозке, проверяя верёвки, затягивая своими слабыми ручонками узлы, что-то кому-то кричал. Бриттен мог бы вмешаться, но позволил сыну проявить себя да выпустить пар. Судя по общей готовности, его в известность поставили не просто последним, а нарочно промариновали в неведении лишних часа полтора-два. Этот самонадеянный Аллен… Он ведь прекрасно представлял, какие неприятности сулило ночное путешествие, да ещё и в дождь.       Когда первая капля ударила по носу, мимо пронёсся Микаэль. Бриттен бы и не обратил на него внимания, если бы не несущийся следом оглушительный дребезг шутовского колпака. В растерянном сердце снова поселился гнев — хорошо, что хоть голову не тронула боль. До искр перед глазами захотелось схватить этих юнцов за шкирки и трясти, трясти, трясти, пока не выбьется вся дурь. Но вместо этого Бриттен облокотился на перила, строго взирая на суету внизу и уверяя себя в том, что сразу по возвращении в замок потребует отставку. О, да. Разумеется. На сей раз он достаточно вымотался, чтобы его не сумели разжалобить влажные синие глаза.       Мэтью, чёрт тебя дери!       Бриттен сплюнул на брусчатку, и в тот же миг капли одна за другой обрушились на паникующих людей. Если бы не собственная намокающая голова, он бы только позлорадствовал, но пришлось наконец спуститься.       Аллен заметил его первым. Из-за повозки, с торчащей изо рта верёвкой, с мокрой прядью, прилипшей к щеке. Бриттен только посмотрел — и сын сразу подскочил, пригладил волосы и перестал грызть верёвку.       — Всё под контролем, — отрапортовал он запыхавшись. — Мы почти закончили.       — Почти, — повторил Бриттен, глядя мимо него. — У его высочества какая-то проблема.       Микаэль возился с уже промокшей до нитки попоной своего жеребца, поправлял перекошенную сбрую и терпел вьющегося вокруг шута. Бриттен не стал уточнять, что (или кто) из этого является проблемой, но Аллен тут же ринулся на выручку. После недолгих переговоров ему удалось оттащить шута до кареты и благополучно затолкать внутрь.       Воспользовавшись удачным моментом, Бриттен подобрался к наследнику престола со спины.       — Приказ был отдан вовсе не три часа назад, не так ли?       Микаэль недобро скосил на него глаза.       — Именно, — рявкнул он. — И теперь мы опаздываем.       Королёк встряхнул пёрышками: мелко, решительно, как будто ободряюще. Кажется, дождевая вода добралась уже до кармана. Бриттен прикрыл птаху ладонью, чувствуя, что этот «пернатый привет» из дома являл собой не только дурные вести, но и надежду.       — После драки кулаками не машут, ваше высочество.       Слова резанули по горлу, как по давно зарубцевавшемуся шраму. Ох, нет. Ни отца, ни сына эти слова ничуть не угомонят, как же он мог забыть!       Микаэль только пуще нахмурился, поправляя серебряную железку на мокрых волосах.       — Если ты закончил нравоучения — полезай на коня.       Он поспешно вставил ногу в стремя. Бриттен хотел упрекнуть его в этой излишней поспешности, но тут заметил опасно надвигающееся на них солнце. Под полупрозрачным зонтиком неторопливыми шажками между телег прогуливалась Генриетта.       Вот уж чья неутомимая энергия вызывала у Бриттена одновременно и зависть, и искреннее желание держаться подальше…       Он не успел скрыться от её любопытных глаз, даже отойдя от Микаэля на несколько шагов и сделав вид, что они все между собой не знакомы. Генриетта уже подлетела к королевскому жеребцу и вовсю трепала ладошкой по мокрой пятнистой морде.       — До чего же мало вы у нас погостили!       Никакой шум дождя не мог перекрыть её голос. Даже если бы сейчас разразилась ужасная буря с громом и молниями, она продолжала бы заливаться соловьём.       — Надеюсь, вы забыли что-нибудь ненароком, чтобы обязательно воротиться к нам на карнавал в конце лета.       Карабкаясь в скользкое седло, Бриттен думал лишь о том, как радостно было бы проститься навсегда. Из Генриетты вышла бы отличная партия, в самом деле! Эта девица могла потрясающе вписаться в эту осточертевшую до хруста костей семейку. Если бы не папаша…       Бриттена передёрнуло от мысли, что этот высокомерный чёрт уже наверняка успел насладиться своим «особенным» ужином и отошёл ко сну.       А вот доченька его не унималась. Словно не промочив туфель, она радостно прыгала по мокрой брусчатке, пока Розмари безучастно держала вялый зонт над её макушкой, и размахивала истерически жёлтым шёлковым платком.       — Удачной дороги! С нетерпением ждём вас обратно!       «Только через мой труп.»       Бриттен резко натянул поводья, ловя глазами силуэт сына, что поравнялся с ним в седле. Не сказав ни слова, они одновременно тронулись вперёд — прочь со двора, прочь из этого змеиного гнезда. Туда, где их заждалась раскисшая от дождя дорога.       А, может, что похуже…