Сказка про мальчика, воспитанного белками, и про мальчика, воспитанного королями

      Поездки в каретах не были частью артуровской рутины. Во-первых, потому что он просто-напросто придворный шут. А всё остальное сразу теряло смысл.       Эта поездка вынужденно сроднила его с каретой настолько сильно, насколько он сошёлся со спутницами в виде двух одинаковых служанок с созвучными именами и лицами. Он невольно стал искать и, что удивительно, находить между ними различия.       Та, которую ему больше нравилось называть Полли — говорила на полтона громче и эмоциональнее, узел на её переднике всегда был затянут крепче, а выбивающаяся из-под чепчика чёлка падала на левую сторону лба.       Пенни — звучала тише, ворчала чаще и не уделяла столько внимания своему внешнему виду. Её чёлка, из раза в раз подражая причёске сестры, выводила Артура из себя, потому как ему приходилось цепляться за другие мелочи.       На самом деле, в поиске отличительных черт не было нужды — Артур не допускал мысли о дружбе ни с одной из сестёр. Он и различать-то их начал против своей воли. После всего, через что им вместе пришлось пройти! После стольких неловких свидетельств их с принцем неловкого взаимодействия (от которого они приходили в одинаковый экстаз — чему Артур тоже не мог найти оправдания)! После всех этих грандиозных событий, не поддающихся никакому разумному объяснению, видеть на их лицах абсолютно одинаковое недоумение было подобно катастрофе.       Пенни сняла чепчик, попыталась пригладить выбившиеся пряди и уложила их на левую сторону, как у сестры. Полли тихо-тихо забормотала ругательства в адрес неровной дороги, по которой неслась карета. Артур планировал подремать до обеда, но его тоже начала раздражать скорость, с которой они ни с того ни с сего вдруг погнали по степи. И вид за окном мелькал так непривычно быстро, что взгляд не успевал разглядеть пролетающих мимо бабочек.       Но сильнее всего Артура взволновали вовсе не бабочки.       В одуванчиковом венке на миг почудился чужак. На какую-то короткую долю времени промелькнул несуразный синий цвет, напоминающий больше поганку, чем полевой цветок. Артур даже разглядеть его не успел, как подпрыгнул на очередной кочке. Бубенчики отозвались в такт — а мираж уже рассеялся.       — А чего это мы так ускорились? — спросил в никуда сонный Фундук, украдкой высунувшись из-под колпачка.       Артур не мог ответить, потому что был занят своей головой. Он точно видел это диковинно-синее растение в реальности и совершенно не собирался вплетать его в свою память. Оттого интереснее стало, отчего да почему оно вдруг всплыло в сознании.       Сила лошадиной прыти увеличилась в разы. Карету то и дело подкидывало и трясло в стороны на всех неровностях дороги, пришлось хвататься за всё подряд, чтобы усидеть на месте. Пенни вцепилась в плечи Полли — или наоборот — а Артур вжался в сидение в ожидании, когда же они наконец куда-нибудь доберутся, ведь невозможно же постоянно так мчаться!       Он задумался об уставших лошадках, к которым всё ещё относился с опаской, и в груди что-то сжалось. Они вполне могли его затоптать, но сейчас будто бы спасали, стремглав вывозили подальше от чего-то страшного. Фундук до боли вцепился за волосы, лишь бы не упасть вместе с колпаком.       Бубенчики ещё настойчивее забренчали в уши, когда в окне показался лес.       И резко всё стихло.       Артур глянул поочерёдно на Пенни, на Полли, в окно. Они преспокойно, с той же чужеродной обыденностью покатились в карете под тенью знакомых деревьев. Даже остановились у той самой полянки, где что-то там сгорело… И как будто бы ничего не поменялось. Только спать вдруг захотелось особенно сильно.       Фундук прекратил шебуршаться на макушке и затих под тихо дребезжащим колпачком. Вместе с ним отключился и Артур, несмотря на то, что ему страсть как хотелось подслушать, чего на этот раз выдумали местные.

***

      Полли сорвала чепчик со своей головы и швырнула его в лицо Пенни.       — Ты ошибаешься! Всегда и во всём! Ненавижу тебя.       — Заткнись! — Пенни ответила тем же жестом, чепчик пролетел по дуге и шлёпнулся сестре на голову. — Почему ты не можешь просто замолчать?       Артур наблюдал за хаосом напротив и думал, не пересесть ли ему к кучеру…       — Эй ты, шут! А ну рассуди, — Пенни вдруг рявкнула на него до того громко, что он схватился за уши. — Кто из нас настоящая Полли? Ты ведь помнишь, что это я, да? Я всегда права, а она всё только портит!       Полли с гневом воззрилась на сестру, торопливо распутывая узел своего передника. А потом перевела не менее грозный взгляд на Артура. Он попятился, вдруг обнаружив, что уже вовсе не сидит, а стоит.       — Ты лгунья, Пелли!       — Среди нас есть только один лжец, Понни!       От их взбешённых взглядов стало поистине жутко. Они, одинаково растрёпанные и обозлённые, надвигались на него, как грозовые тучи, всё ближе, сжимая в руках передники. И ближе. И ещё ближе, а расстояние всё не уменьшалось — карета росла с каждым их шагом.       Полли? Пенни?       Понни? Пелли?       Пепоннилли…       Они не успели сделать то, что собирались. Артур не хотел знать, что они вообще планировали с ним сделать.       Он вынырнул из жуткого забвения, едва девичья ладошка коснулась его плеча, и с радостью узнал Аллена по прикосновению. Было бы удивительно, окажись это кто-нибудь другой. Уж тем более его шебутные соседки, которых, к счастью, не оказалось рядом. Приснится же такое…       — Ты не голоден? — сквозь щёлочки век спросило осенне-рыжее пятно.       Живот забурлил раньше, чем Артур успел смутиться.       Его повели за плечо на свежий воздух.       Он с усилием проморгался и покружился на одной ноге, оценивая обстановку: над горизонтом уже виделись остроконечные оранжевые башенки родного замка, а их отряд планировал полноценную стоянку, хотя солнце ещё даже не село. Пенни-Полли ворковали над котелком, как ни в чём не бывало.       Артур сосредоточил внимание на стоящем между ним и башнями Алленом, не до конца веря, что они устроили привал посреди полей кипрея, да ещё и на закате.       — А за сегодня мы не доедем, да? — и тут же ощутил себя невообразимым глупцом, ведь с кем-кем, а с ним обсуждать маршрут стали бы в последнюю очередь. Но Аллен на то и был другом, чтобы не заострять внимание на неуместных вопросах, и даже на этот отозвался усталым сарказмом:       — Захотели переночевать спокойно, — и плечом дёрнул как-то необычно.       Как будто помимо того, что ему в целом сейчас было трудно говорить, он и сам понимал, что устраивать привал, когда они уже почти на месте, как минимум странно, и пытался оправдаться. Хотя было бы перед кем оправдываться! Артур прекрасно понимал, что они все (быть может, кроме него самого) здесь изрядно устали. Ещё и неслись во весь опор, но до цели так и не добрались. Разочарование витало в воздухе, и Артур смело отмахнулся от него. Ещё одну ночь по соседству с принцем он уж как-нибудь (не без удовольствия) переживёт — после вчерашнего ему даже прямой приказ не требовался. Разве что в нём не осталось ни капельки усталости после долгого дневного сна.       Артур посмотрел на друга повнимательнее: Аллен выглядел осунувшимся, в его глазах — бирюзовых и извечно проницательных — меркла какая-то надежда. И смотрел он не в сторону дома, а прямо на Артура.       Артур проглотил нерешительность и спросил:       — Ты себя нормально чувствуешь? А то будто печальный какой-то…       Аллен был не столько уставшим, сколько странным. Тонкие губы сжались в ещё менее заметную полоску и почти пропали с лица. Брови заходили ходуном, словно сами не понимали, в каком положении им следует замереть.       Он отвёл взгляд.       — Слишком много думал.       Наблюдать эту картину без закусок не хотелось. Да и ворчливый желудок вновь распоясался.       Оставив друга наедине с его глубоким мыслительным анализом, Артур метнулся к такому же вялому костерку, у которого разложили стол с продовольствием, и впопыхах набрал охапку всего подряд. Сгрузив добычу на землю у самих алленовских сапог, он сел на примятую лошадьми траву и дёрнул Аллена за рукав, заставляя упасть рядом.       Аллен не противился. Безвольной куклой он свалился рядом и снова посмотрел на Артура. Как та самая тихая мышь, которой уже нечего было грызть. Всё погрызано, переварено и теперь пытается найти выход.       — Так, дружочек, — скомандовал Артур, вложил хлеб в холодные ручонки и прямиком так намазал его каким-то черносливовым паштетом, — Либо ты скажешь сам, либо я… Ну ты меня знаешь, я умею настаивать.       Аллен откусил протянутый его собственными руками бутерброд. Пошевелил челюстями, словно вспоминая, как это делается. Сглотнул, ещё жалобнее посмотрел на Артура — тот оставался непреклонен.       Неспроста он среди ночи обмолвился Микаэлю о том, что уже замучил Аллена своими стенаниями. Неспроста они решили, что ему необходим выходной. И вот итог — Аллен не смог воспользоваться королевской благодатью по назначению, а Артур всё проспал. Ему самому стало до горького смешно. Он должен был контролировать чужой покой, но сам против воли проспал целый день…       Червячок вины шевельнулся и тут же сдох.       Аллен дожевал кусок хлеба и вполголоса сказал:       — Я… переживаю за нас.       Артур кивнул, требуя продолжения и заодно выбрал себе аппетитную закуску — виноград в Аклимонте рос на диво крупный.       — Мы так спешили, да всё зазря… Матушка сама со всем справилась, а я, кажется, уже ни с чем справиться не способен. Я не уверен ни в чём, — тихо говорил Аллен, опустив глаза к горе еды перед собой, но не решаясь взять что-нибудь ещё.       Хотя именно этот человек озаботился артуровским голодом… Артур запихал в чужой рот виноградину в момент молчания и подождал ещё немного. Вслушиваясь в знакомый шелест трав, ненавязчивые разговоры у костра, невольно ища глазами блеск ненавистной короны.       — Нас атаковали, я не сомневаюсь даже, но… Зачем так открыто, так прицельно, когда мы сами почти достигли цели. И мама там уже разобралась. И всё напрасно, — пробормотал Аллен куда-то в мимоходом подкинутую виноградную гроздь. — Мы точно доедем, но туда ли мы доедем. Вот в этом я, кстати, сомневаюсь. И в полном ли составе…       Артур легкомысленно подумал, что Аллен ему угрожает. Аллен медленно, сосредоточенно прожевал виноградину.       — У нас восемнадцать лошадей, — уверенно сказал он, но его взгляд тут же рассеялся между травинок. — Точно восемнадцать? Сколько лошадей ты помнишь, Артур? Та, хромая, всё ещё жива?       Последнее, чего можно было ждать, так это вопроса о количестве копытных в составе делегации. Теперь даже кусок в горло не лез. Артур отложил в сторону заинтересовавший его колючий аклимонтский фрукт, и скрестил руки на груди.       — Хромая-то в порядке, а вот ты, кажется, не очень. У тебя же блестящая память! Ты чего это принижаться удумал?       — Я… не уверен, что мои воспоминания достоверны после нападения, — шёпотом признался Аллен.       Артур моргнул ровно столько раз, сколько требовалось для красноречивого ответа без слов.       — Неужели в твоей голове настолько пусто, что тебя это не задело? — не менее красноречиво отреагировал Аллен и сплюнул виноградные косточки в траву.       Артур не понял, в чём его обвинили, и даже побоялся понимать. Видимо, понимание произошедшего мешало способности внятно изъясняться. Он просто кивнул, чувствуя на лице опоздавшую везде и всюду сонную улыбку, и ткнул Аллена пальцем в плечо.       — В моей голове всего с избытком. Может, для чего-то ещё попросту не хватило места? — не желая больше оправдываться, он вцепился в колючий плод.       Кожура с трудом оторвалась, поцарапав пальцы. Но оно того не стоило — это оказалась кислющая маракуйя, необычно фиолетовая да с забродившим запашком. И после разговора остался не менее кисло-вяжущий осадок.       Стоило Аллену всерьёз увлечься едой, натасканной с общего стола, как Артур выдохнул с облегчением. Он не понимал и упрямо отказывался понимать, в какой момент дружеский разговор перерос в допрос с пристрастием. Но возражений не было, он и так вечный должник.       — Нам влетит… — снова подал голос Аллен, расслабляя плечи. — Матушка нас поколотит. Это единственное, в чём я не сомневаюсь… Живого места не оставит.       Артур вспомнил хохотушку-Мэриголд и от всей души улыбнулся. Он не видел её с той самой ночи, когда всё пошло наперекосяк. Получая от неё крошечные записки, он мечтал, чтобы буквы обратились её горячими ладонями и она обняла его, прогоняя невыносимое одиночество. Даже от тумаков бы не отказался, они согрели бы ничуть не меньше!       — Это неизбежно! — кивнул Артур. — Поскорее бы…       Они просидели в молчании ровно столько, сколько хватило для окоченения. Лагерь окутала темнота. Слабый костерок отбрасывал неровные тени на палатки. Тихое копошение Фундука в ореховом кульке дарило покой.       Аллен молча жевал остатки еды и свои мысли, но уже не озвучивал их вслух. Артур надеялся, что самое болезненное всё-таки озвучено и оставлено позади.       Он подскочил с земли первым.       — Не могу гарантировать тебе беспробудную ночь, но обещаю не тревожить по пустякам, — и ещё раз пальцем в плечо ткнул, как бы подчёркивая слова. — А ты пообещай, что постараешься расслабиться. Если хочешь, я Терри к себе на ночь заберу.       Фундук царапнул его по шее в качестве протеста.       Аллен поднял на них печальные глаза и покачал головой:       — Не стоит. Микаэль ему точно не обрадуется.       — Ой, и правда! Я как-то… — Артур едва не поперхнулся прилипшей к губам улыбкой, — забыл про него.       Аллен посмотрел на него с таким неприкрытым ужасом, что дух перехватило. Артур догадывался, что у него самого глаза расширены ничуть не меньше. Что за глупость он сейчас сморозил, ему и самому не верилось.       — Так, — медленно, выставив ладони перед собой, Аллен поднялся на ноги, — иди-ка ты в палатку. И белку мне сюда отдай. Ты наказан.       Артур покорно кивнул, с благодарностью принимая наказание, и пересадил вяло сопротивляющегося Фундука на чужое плечо. Тот оставил несколько царапин, но даже не попытался укусить.       — Так точно, сэр!       И понёсся к королевской палатке, бренча бубенчиками на всю округу. В самом деле, чем раньше лягут, тем быстрее наступит новый день. А там и остаток дороги пролетит. И Мэриголд обнимет так, что они все ещё пожалеют, что не приехали раньше.       В полном составе.       Со всем букетом бесценных воспоминаний о пролетевших днях. Пока ноги вели его туда, где он должен — он хотел в это верить — просто быть, он вспоминал. Все накопленные в его памяти улыбки, взгляды, касания, смех, поцелуй, слёзы и крики чаек над морем…       Он ни за что не забудет всё это. Никакой поганый синий цветок не заменит ему родные солнечные одуванчики.       Он резко откинул ткань палатки и шагнул внутрь, пригласив с собой и вечернюю прохладу, и непрекращающийся звон, и колотящееся в груди сердце.       Бубенчики вдруг замолкли.       Микаэль удостоил его коротким:       — О.       И вернулся к своим делам — продолжил возню с сапогами. В отличие от вчерашнего Микаэля, который до самого артурового возвращения будто и не планировал отходить ко сну, этот уже практически спал. Корона царственно покоилась на столике, в её центре покачивалось пламя свечи. Тёмные волосы, растрёпанные ветрами долгой поездки лезли в лицо — Микаэль устало смахивал их с щёк.       Наблюдая за этой сценой, Артур, якобы против своей воли, допустил мысль, что принц выглядел… уютно. Нельзя было отрицать факт того, что каждая их ночёвка, даже с громкими обидными словами, почему-то отзывалась в голове именно этим словом. Возможно, Артур не знал его истинный смысл…       — Вы что, не ужинали? — спросил он.       Белоснежный парашютик пронёсся мимо воображаемого носа фразой «без тебя невкусно», ноздри защекотало. Чихнул Артур вовсе не воображаемо. Пересидел на холоде и сам не заметил, как замёрз.       Ещё и разболеться для полного счастья не хватало…       — Будь здоров, — тихо сказал Микаэль, игнорируя вопрос, и забрался под одеяло. Но не отвернулся, как во все ночи до этой.       — Спасибочки… — ещё тише отозвался Артур.       Стоять посреди палатки и бездействовать под наблюдением сонных фиалковых глаз казалось неправильным. Он последовал примеру Микаэля — тоже занял своё место на матрасе. Снял колпак с предательски притихшими бубенчиками, закутал околевшие ноги в одеяло, но не лёг.       Микаэль смотрел куда-то на него. В смысле не на лицо, а просто куда-то в его сторону. Смотрел и молчал. У Артура запершило в горле. То ли и правда от простуды, то ли от невысказанных фраз. Он поддержал Аллена, но оставил Микаэля без компании за ужином. Хотя ещё не было такого, чтобы без него с аппетитом что-то приключалось.       Когда молчание натянулось до предела и Артур уже приготовился нести любую чушь, лишь бы на него перестали смотреть, Микаэль вдруг пробормотал:       — У тебя что-то на шее.       Артур дёрнулся как от шлепка. Что у него на шее? Зачем принцу вообще смотреть на его шею?!       Проведя по ней ладонью, он нащупал шершавые царапины от когтистых лапок.       — Это всё Фундук! — выпалил он, как будто его шея нуждалась в оправданиях.       Микаэль кивнул, зевнул и прищурился.       — Кстати, да, — он проглотил следующий зевок, — а где ты белку потерял?       Пока Артур недоумённо глядел на необычайно расслабленного принца, фиалковые глаза приоткрылись в последний раз и схлопнулись. Ему в самом деле было интересно слушать про Фундука? Или он хотел спросить о чём-то другом, но зевок спугнул верную мысль? Не мог же Микаэль захотеть… просто поговорить с ним о чём-либо?       Артур пододвинулся поближе и приготовился игриво ябедничать на всех вокруг.       — О, вы не поверите, мой принц… Кажется, Аллен совершенно неподобающим образом ослушался вашего приказа. Он решил, что недостаточно на себя взваливает, так что, — он перешёл на шепот, — помимо заботы о попугайчике, которого вы тогда спасли (кстати, ещё раз благодарю от всей души!), он забрал к себе ещё и…       Артур замолчал, вслушиваясь в тихое дыхание, и понял, что не дышит сам. Не дышит и бесстыдно смотрит на лицо перед собой. Морщинка на лбу Микаэля разгладилась.       Он заснул.       Артур должен был немедленно отвернуться, погасить свечу и лечь спать. А ещё вдохнуть хотя бы разочек.       Должен был. Вместо этого он медленно опустил подбородок на край постели, чувствуя лёгкое головокружение. Непростительно и жадно глаза заскользили по щекам, по скулам, по забавно вздёрнутому носу, по длинным ресницам.       По губам.       Дыхание вернулось рывком, застряло в горле, и Артур сглотнул, умоляя себя прекратить. Оборвать мысль в зачатке, выставить её, такую непрошенную и запрещённую, за дверь. Уже всё позволительное и непозволительное сделано. Хватит.       Где-то под рёбрами грохотало так, что, казалось, Микаэль сейчас проснётся от одного этого звука.       Артур не мог не смотреть. Не мог не любоваться. Не мог перестать запоминать каждую родинку. Он боялся, что если моргнёт — видение рассеется, и он больше никогда в своей жалкой жизни не увидит Микаэля. Это было страшнее всех мыслей, когда-либо проносившихся по его одуванчиковым полям.       Он обнял колпачок, послушно уважающий эту хрупкую тишину ночи, прислонился к кровати лбом и принялся разрешать. Хотя бы на одну эту страшную ночь, последнюю ночь их путешествия. Разрешать себе дышать. Разрешать сидеть здесь. Разрешать вплетать свежераспустившиеся одуванчики в свою память.       Крепко-накрепко. Надёжно и с надеждой.       Чтобы никто и никогда, никакие чары, никакие заговоры, ни за что не разорвали стебельки.

***

      Подушка под щекой была мягкой. Одеяло на плечах — согревающим. А сон — самым сказочным из всех когда-либо приснившихся. Артур скакал по золотым полям, полным яркого света и аромата бергамота, да ловил солнечных зайчиков сачком.       Так забегался, что поясница уже ныла.       Он приоткрыл глаз с желанием выгнать из сна только эту фантомную боль и заснуть обратно.       И понял, что заснуть он уже не сможет.       Боль не была фантомной. Он проспал всю ночь… сидя. Сидя на матрасе у кровати Микаэля. Оттянув себе неприличный кусок подушки Микаэля. Уткнувшись лицом в эту самую подушку… Он отпрянул от кровати, сдерживая рвущийся наружу отчаянный вопль.       Кровать была пуста.       — О, — раздалось откуда-то сбоку.       Артур боялся смотреть в эту сторону и сделал вид, что ничего не услышал. Это была удобная полуправда, потому что за стуком сердца и правда мог пропустить. Рука нашарила дребезжащий у ног колпак. Он звенел без спросу.       Сложно было определиться в первопричине животного ужаса, овладевшего Артуром. Он не знал, чего боялся сильнее — исчезновения принца или того, что принц наоборот никуда не делся. И был свидетелем этого позорного пробуждения. Лицом в чужой подушке… Там даже осталось влажное пятнышко слюны…       — Можешь ещё поспать. Сборы только начались, — невозмутимо сказал Микаэль у выхода из палатки.       И Артур не услышал больше ни единого звука, кроме сердцебиения и тревожных бубенчиков. Принц как назло испытывал его терпение и не уходил.       Ждал.       Извинений? Ещё больше оправданий? Когда Артур наконец обернётся и лицом к лицу столкнётся с неотвратимым унижением? Это молчание было хуже казни…       Но они оба упрямо молчали. Потому что Артур не мог издать ни звука, а Микаэль чего-то ждал и нерешительно топтался на пороге. Прошла ещё минута, и её оказалось достаточно. — Мне очень жаль… — одними губами начал говорить Артур, но голос потонул в шуршании ткани.       Микаэль вышел.       Услышал он или нет — на самом-то деле, было уже не важно. Артура захлестнуло леденящее осознание, что он снова всё испортил. И молчал слишком долго, и сказал не то, и вообще был бесполезным куском… Стиснув в объятиях замолчавший вмиг колпак, он натянул на голову одеяло (которым, кстати, вечером точно не укрывался…) и разрешил себе сгореть от стыда.       Когда внутри остались только угли, Артур помог слугам собрать королевскую палатку. Он не смотрел по сторонам, не искал взглядом блеск серебра и избегал даже думать о произошедшем.       Он облажался. Крупно. Ещё больше, чем позавчера.       И он уже сомневался, что дурацкая отмазка про «забыл подушку, вернулся, чтобы вернуть… и вернуться» сработает ещё раз.       Они больше никогда вместе не заночуют…       Что-то выпало из рук, а Артур даже не смог вспомнить куда и что нёс. Так и остался стоять на месте, пока его не нашёл Аллен. Фундук вернулся на плечо. Проглотив самобичевание, Артур поинтересовался, мирно ли у них прошла ночь, а на аналогичный вопрос в свою сторону пробубнил какую-то нелепицу, что честно расскажет Аллену обо всём, но не сейчас. Сперва дождётся, пока тот отдохнёт, потому что они все чертовски устали и все на пределе.       Аллен не поверил, но на обсуждение не осталось времени. Советник был не в духе и бормотал что-то про тучи.       Споткнувшись на ступеньке, Артур ввалился в карету. Натянуто улыбнулся Пенни-Полли, задёрнул занавески и свернулся клубком на сидении, жалея, что не может даже заснуть. Потому что выспался-то он здорово. Вообще-то это была самая лучшая ночь в его жизни.       Обида на глупого себя сдавила горло.       За что он извинялся? За желание… быть? Не такое уж и позорное желание!       Он ударился лбом о деревянную раму, перепугав и служанок, и драгоценный колпачок. Распутается как-нибудь. Он хорошо умеет плести узлы, значит, и расплетать научится. Как-нибудь.       Но уже дома.       А дома они оказались удивительно быстро. Артуру даже не успела наскучить поездка, и он открыл окошко. Успели ровнёхонько к обеду и обогнали тучи, которых так боялся советник.       Главным блюдом сегодняшнего меню был мелодичный возглас:       — Ох, ну наконец-то!       Бубенчики затрепетали от нетерпения. Артур поспорил бы, что соскучился по тётушке меньше колпачка. Тёплая волна прокатилась по позвоночнику, прогоняя все печали. Улыбка запрыгнула на лицо, а Артур выпрыгнул из кареты прямо на ходу и побежал навстречу размахивающей руками Мэриголд.       Они сцепились пёстрым клубком раньше, чем лошади замедлили шаг. Горячие ладони тётушки обожгли спину, взъерошили волосы, остановились на щеках, и она запечатлела на его носу смачный поцелуй.       — Моё ты чудушко, Арти, малыш! Как ты? Целёхонький? — щебетала она, порхая губами по его лицу. — Зачем они тебя вообще с собой потащили, ты же и пострадать мог! Мой самый любимый ребёночек!       В Мэриголд всегда хотелось раствориться без остатка. Артур крепко прижался к ней в ответ, впитывая запах леса и целебных трав. Он почти задохнулся от исходящего от неё жара, от переполняющих его светлых чувств, но тут ему на помощь подоспел Аллен.       — Матушка, пожалуйста, пощади его!       Хватка вмиг ослабла и раздался хруст чужих рёбер.       — Ну ма-! — взвизгнул Аллен. Крик потонул в её пышном бюсте.       — Не мамкай, цветочек! Ты же сам знаешь, кто тут самый-самый-самый любимый ребёночек! И это тыыыыы!       Артур впервые за несколько часов был искренне рад своей способности дышать. Да так задышался, что спешившийся рядом Микаэль его не напугал. Разве что самую малость — до дрожи в коленях.       — Здравствуйте, Мэриголд, — спокойно сказал Микаэль, склоняя голову.       Аллен оказался на свободе. Рыжий вихрь окружил принца, захватывая обеими руками поперёк груди. Тётушка с восторгом воскликнула:       — Ты тоже самый любимый, маленький ворчун! — и удостоила его щелчком по носу, — Ишь как вымахал, я даже не ожидала! Надо было другие туфли надевать, а то с вами такими длинными и не справишься…       — Мэри, дорогая, мы очень устали, — севшим голосом отозвался советник Бриттен, оставаясь на лошади. На его лбу вздулась напряжённая венка.       Тётушка обратила на него всё своё внимание. Легко выпустила из объятий Микаэля, стёрла с лица улыбку, будто не она только что хохотала до слёз, молча развернулась на каблуках и пошла ко главному входу в замок.       Аллен с нежностью выдохнул:       — Ох… Легко отделались, — и поспешил за матерью. Советник повёл лошадь следом за ними, и телеги снова заскрипели.       Благоговейное облако тоже рассеялось. Артур моментально осознал, что стоять у ворот их осталось всего трое.       Он, Микаэль и… конь Микаэля. Не прятать глаза в брусчатке получалось лучше всего у последнего.       Бубенчики тоскливо звякнули, оглашая официальный конец пути.       Путешествие закончилось.       Они дома. В целости, в сохранности, с гостинцами в виде неозвученных слов и грозовой тучей за спинами.       Артур шумно наполнил легкие озоном, но так и замер, не сумев открыть рот. Губы не слушались.       А вот губы Микаэля оказались покорнее.       — Пожелай мне удачи, — шёпотом сказал принц и, не дождавшись ответа, тяжёлыми шагами направился к дверям.       Артуру тут же захотелось его догнать. Схватить за локоть, развернуть, вытрясти душу (и его, и свою), чтобы не оставаться наедине с неизбежной грустью конца. Но его рукав, как некогда в королевском саду, за что-то зацепился.       Этим чем-то оказался пегой конь. Он жевал рубаху, очень уж настойчиво заглядывая в лицо. Даже не в лицо, а в саму голову. Его огромные чёрные глаза смотрели в самые недра невытрясенной души.       — Прекрати меня жевать, — голос дрогнул.       Мистраль крепче стиснул зубы и отпустил лишь тогда, когда Микаэль бесповоротно скрылся за дверьми.       — Ну вот, ты всё испортил, — обиженно сказал Артур, потирая влажный локоть.       На морде коня будто бы подпрыгнула одна бровь.       — Это ты всё портишь, — ответил конь. — Это ты постоянно жуёшь.       Брови Артура взлетели на лоб.       — Прошу прощения?!       — Разберись уже в себе. Не лезь к хозяину просто так, ему и без тебя тошно.       — Но! — Артур растерянно взмахнул руками, не видя смысла оправдываться перед конём.       Он и перед собой-то оправдываться смысла не видел. Его уже мутило от всех нелепых оправданий, которым тоже вот-вот придёт конец.       Всё заканчивалось.       Казалось, пройдёт ночь и всё вернётся на круги своя. И он опять будет чувствовать удушливое одиночество.       Артур рассмеялся. Не помогло.       — Хватит ржать, — из уст Мистраля это звучало ещё комичнее.       Он разрушил комедию единственным вопросом:       — Чего ты добиваешься?       Вместо ответа Артуру на нос приземлилась холодная капля. И он позорно сбежал под крышу, не желая ни мочить колпачок, ни продолжать невыносимую беседу с конём.       Свою попугайчиковую сумку в каморке Артур разбирал ну очень неохотно. Стоило докопаться до разноцветных связанных друг с другом платочков, не так давно впитавших слёзы маркизы, он бросил и это занятие.       Он скрючился на жёсткой койке, вспоминая мягкий матрас. Пуховую подушку, пахнущую бергамотом. И не представлял, где (или правильнее будет — когда) в одуванчиковом венке нарушилось плетение. Почему он вязал неправильные узлы и путался в петлях, почему он не мог ответить на вопрос коня…       Один из поварят пожаловался Джулиусу Карру, что «шут какой-то грустный». Артура заставили помогать кухарке Перкинс с приготовлениями к ужину. Чистка моркови оказалась удивительно умиротворяющим занятием.       Артуру захотелось перечистить всю морковь в королевстве. Он занимался этим до глубокой ночи, вертя свои мысли под разными углами, как и корнеплоды.       А потом, счистив кожуру с одной кривой невзрачной моркови, неожиданно отбросил нож.       В густой тишине тёмной кухни он нашёл ответ.