Сказка про мальчика, воспитанного белками, и про мальчика, воспитанного королями

      Шаги в тронный зал всегда звучали громче, чем шаги в любую другую комнату замка. Микаэль знал это с тех пор, как научился ходить. Поэтому шагал медленно, тяжело, словно каждое движение приближало его не к отцу, а к эшафоту.       Он не волновался — на это не было сил. Сил подать знак стражнику тоже не осталось. Микаэль просто встал у порога.       На плечо неуверенно легла тёплая ладонь. Микаэль дёрнулся всем телом раньше, чем успел испугаться.       — Ваше высочество, — вкрадчиво произнёс Аллен. — Я бы настоятельно рекомендовал повременить с визитом к Его Величеству. Пускай сперва отец отчитается.       Какая соблазнительная отсрочка неизбежного. Микаэль отрешённо мотнул головой. Нет. Даже будь это проявлением алленовского рационализма, а не заботы… Если он не войдёт в эти двери сейчас, то больше никогда не сможет смотреть на своё отражение.       Он всё равно невольно обернулся и увидел в другом конце коридора сгорбленный силуэт Бриттена, вокруг которого ворковала Мэриголд. Эти люди не должны страдать из-за его страха.       Микаэль повёл плечом, сбрасывая руку, и отзеркалил:       — Я бы настоятельно рекомендовал тебе не лезть.       — Матушка говорила, что он не оправился до конца. Любое потрясение может…       — Я не потрясение, — оборвал Микаэль. — Я его сын.       И резко толкнул створки.       Отец — нет, король ждал его, восседая на троне так, будто ничего не произошло: ни ранения, ни покушения, ни долгих дней тревожного ожидания. Только побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотник, выдавали его напряжение.       Тяжёлые двери с грохотом закрылись.       — Я вернулся, — сказал Микаэль, останавливаясь в нескольких шагах от трона.       Не подошёл ближе. Не поклонился.       — Я вижу, — холодно ответил отец. — Слышал, ваша поездка не увенчалась успехом.       Микаэль заметил, что седины в его некогда чёрной бороде прибавилось, а синие глаза растеряли весь блеск и казались темнее морской пучины.       — Это зависит от того, что считать успехом.       Отец приподнял бровь. Тот самый жест, который Микаэль помнил с малых лет. Жест, означавший: «Я слушаю, но исход разговора мне уже известен».       — У нас есть основания полагать, что герцог Баррет причастен к поджогам постоялых дворов. Это не просто торговая блокада, это спланированная…       — Поджоги? — перебил отец, и в его голосе прозвучало что-то, от чего у Микаэля всё внутри похолодело. Не гнев. Не удивление. Усталость. — Ты провалил переговоры о браке и теперь ищешь оправдания?       Как если бы ему принесли не весть о масштабном нападении на королевство, а очередную наспех придуманную легенду об обстоятельствах разбитой вазы.       — Я не ищу оправданий. Я говорю тебе, что на нас напали. На всех нас. На обратном пути кто-то пытался воздействовать на наше сознание. Магия, которую ты считал уничтоженной, до сих пор существует, и она…       — Магия?! — отец ударил ладонью по подлокотнику, и звук получился глухим. — Ты хоть слышишь себя со стороны? Ты вернулся без невесты, без гарантии безопасности, без всего, о чём мы договаривались. И вместо того, чтобы признать свою неудачу, ты рассказываешь мне сказки о магии?       О, разумеется…       Микаэль сорвался на крик раньше, чем успел себя остановить:       — Это не сказки!       — Я велел тебе заключить союз! — король подался вперёд и тоже повысил голос. — Я велел тебе сделать то, что должен был сделать наследник престола! А ты… Ты понимаешь, что поставил под удар всё? Союз, торговые пути, безопасность границ — всё, что я выстраивал годами! Ради чего? Ради какой-то… прихоти?       Что-то внутри Микаэля болезненно вскипело, норовя выплеснуться за край. Отец одним словом превратил все опасности, все риски и все переживания в жалкий и неуклюжий детский каприз.       — Я не женился на дочери человека, который хочет захватить моё королевство. Прошу прощения, что не оправдал ваших с матерью ожиданий.       Тишина ударила громче крика. Упоминать её было подло. Но пути к отступлению не оставалось.       Король медленно поднялся с трона.       — Ты… — начал он, и голос его дрожал уже не от ярости, но Микаэль отказывался вникать, от чего. — Ты не смеешь её…       — Я не смею? — Микаэль шагнул вперёд, готовый кинуться к трону и встряхнуть этого твердолобого упрямца. — Отец, ты сходишь с ума. Ты даже не пытаешься меня услышать! Ты даже не…       — Так!       Это было весьма оглушительное «так».       Перед Микаэлем полыхнули огненно-рыжие косы, едва различимые за пеленой гнева. Мэриголд возникла как из воздуха. Или они просто не расслышали за криками скрип открывающихся дверей.       — А ну, оба прекратили балаган, — она встала между ними, разведя руки в стороны, и на каждого указала пальцем. Микаэлю померещилось, что с её ногтей вот-вот посыпятся искры.       — Ты — немедленно вернись в койку. Живо, Мэтью! — прикрикнула она на отца. — Я ещё не отменила тебе обязательный постельный режим. У тебя перевязка после обеда.       Отец с тяжёлым вздохом рухнул обратно на трон. Его ладонь легла чуть ниже рёбер правого бока. Микаэль заметил это движение. И всё равно не отвёл взгляда.       Какой же недалёкий убийца… Сердце левее и выше.       Осознавая эту случайную мысль, Микаэль испытал толику животного ужаса. Но куда сильнее его взволновали васильковые глаза, теперь направленные на него.       — А ты, дорогуша, — елейным голосом сказала Мэриголд. — Топай-ка приводить себя в порядок да отдыхать. Нечего мне тут по больной голове бить дважды.       Её обжигающая ладонь крепко ухватилась за его локоть, настойчиво утягивая к выходу. Хотелось бы соврать, что Микаэль не считал каждый шаг, но успел досчитать до бесконечности и обратно. Уже на пороге их достиг очередной шумный отцовский вздох.       Двери наконец захлопнулись за спиной.       Микаэль втянул воздух с такой силой, словно все эти минуты просидел под толщей воды.       Мэриголд выпустила его из горячего плена лишь на мгновение и тут же схватилась за лицо, распаляя щёки мягкими пальцами. Её взгляд показался жалобным. Хотя, скорее всего, он таким и был. Микаэль не заслуживал ничего, кроме жалости.       — Микке, родной, ты ведь понимаешь, что он не со зла всё это наговаривает? Он испугался за тебя. Да и говорить по-человечески никогда не умел… — Можете не утешать меня, — Микаэль пересилил себя и вырвался из ладоней. — Лучше сосредоточьтесь на своей семье. Кстати, у Бриттена вчера кровь носом шла, но они с вашим сынишкой хотели утаить это от вас.       Мэриголд всплеснула руками так, что искры всё же слетели и едва не опалили её разноцветную слоистую юбку.       — Вот же… дурни!       Пока она теряла бдительность, Микаэль сделал шаг в сторону, но вновь был перехвачен ею. Она настойчиво удержала его за плечо.       — Давай я тебе обед занесу? А если аппетит сейчас пропал, что я вполне могу представить, то я и с ужином загляну…       Васильковые глаза глядели на него с надеждой и чужеродной заботой, от которой аппетит улетучился, казалось, до конца дней. Микаэля затошнило, но он не определил причину. Возможно, от зависти, что у кого-то в этом замке есть настоящая семья.       — Благодарю, но не стоит.       «Я не стою.»       Микаэль аккуратно оторвал чужие пальцы от плеча и улыбнулся, задействовав все лицевые нервы. Мэриголд, разумеется, не поверила. Горько вздохнула, уже не предпринимая попыток коснуться его, и прожгла взглядом.       — Ты ведь помнишь, что я не чужой человек, да? Ты можешь мне всё на свете рассказать, я всё пойму, советом поддержу и утешу.       Микаэль скупо кивнул и прошёл мимо.       Он вернулся в покои и запер дверь. Чтобы никто не вошёл. Чтобы никто не увидел, как он, опираясь спиной о дерево, безвольно опускается на корточки, потому что дрожащие ноги ослабли.       Он не чувствовал усталости, только что-то вязкое, осевшее внутри. В первую очередь — отвращение к самому себе.       Он не плакал. Ещё нет. Слёзы остались там — в тронном зале, в крике, в отцовском «ты меня подвёл». Теперь внутри было пусто и звонко, как в разбитом окне, которое никто так и не залатал.       Микаэль с трудом поднялся и подошёл к этому окну.       Пальцы коснулись острых краёв стекла. То была та самая ночь, когда в его голове зародилась треклятая клятва, которой не существовало в помине.       Дождь зашумел чуть громче.       Из-за неё они не разговаривали целые сутки.       Потому что вместо клятвы было какое-то необъяснимое признание… «в чём бы то ни было». В чём бы оно там ни было, но Микаэль только сейчас ухватился за осознание, что всё путешествие ждал конкретики.       С замиранием сердца. А ведь он считал, что оно замерло много лет назад.       Он неосознанно отпустил стекло, когда оно начало давить на кожу. А затем нарочно вцепился в осколки пятернёй.       Мысли текли, как дождь по стеклу. Сначала — об отце. О том, как тот даже слушать не стал. О пожаре на постоялых дворах, о стирании памяти, о том, что они с Алленом раскопали в Аклимонте — всё это оказалось неважным и неуместным. Отец смотрел на него так же, как и всегда: с разочарованием, которое Микаэль привык носить как вторую корону.       Потом — о Мэриголд. В самом деле, она не была чужим человеком. Ни для кого в этом замке, ни для кого во всём Риару, да даже ни для самого Микаэля. Но сам Микаэль был чужим для всего перечисленного. И для самого себя.       А потом — Артур.       Ни осточертевший до глубины души потенциальный свёкр Баррет. Ни все чёртовы постоялые дворы, обращённые в пепел. Ни даже теория о переписывании воспоминаний. Ничто не заставляло его бесполезное сердце перекачивать кровь с той же скоростью, как присутствие Артура поблизости.       Микаэль жалел, что не мог сорвать с его головы колпак, вскрыть черепную коробку и запустить пальцы в мозг. Если у Артура там вообще есть мозг, а не цветочная грядка. Его рот никогда не затыкался, но будто бы не говорил слов.       Нужных Микаэлю слов…       Артур, который утром сказал «мне очень жаль». Артур, который проспал всю ночь лицом в его подушке. Артур, который так и не поцеловал его — хотя мог бы. А Микаэль ждал. Ждал с того самого поцелуя, который списал на пьяный бред. И сегодня он тоже ждал. Но Артур извинялся.       Артур сожалел.       О чём? Обо всём? О том единственном, что Микаэль разрешил себе считать настоящим?       Между ними была пропасть размером с дыру в окне, в которую то и дело хлестали холодные капли. Микаэль ощущал их на тыльной стороне ладони, они кололись и били куда глубже, чем им могло казаться.       Он убрал руку из расщелины и стёр влагу. Об себя. Как обычно. Но мысли из головы так же легко вытащить и стереть не получилось. Они фоновым шумом звучали на протяжении всего путешествия в Аклимонт и обратно (обратно — уже слышимым, не заглушенным рефреном).       Кажется, всю жизнь Микаэль только и делал, что ждал. Ждал, когда отец посмотрит иначе. Ждал, когда шут перестанет паясничать и скажет правду. Ждал, когда кто-то — хоть кто-нибудь — останется.       Дождался он только вкрадчивого, торопливого стука в дверь. И будто бы сделал рывок в её сторону — и замер. За ней раздался голос Мэриголд.       — Микке, кушать будешь?       Микаэль отрицательно мотнул головой, не сообразив сразу, что она его не видит.       — Нет, — громче нужного ответил он.       Послышалось расстроенное «ох». Мэриголд ушла, топая каблуками.       Тишина, с которой Микаэль добровольно остался, стала ещё гуще и страшнее.       Хотелось забыться, но его страшила сама возможность лечь спать. Он знал, что (или кто) ждёт его в забвении. Стоило закрыть глаза — и он снова услышал бы море. Мрачное, бесконечное, бьющееся о скалы где-то далеко внизу.       Мать всегда приходила вместе с ночным прибоем.       Она не могла не прийти сегодня. Она ведь скучает по нему.       Печальная, нежная. В той самой сорочке из синего шёлка, на котором не сразу заметишь тёмное кровавое пятно. С холодными руками, пронзительными фиалковыми глазами и молчанием. И обязательно — сожалением во взгляде. Микаэль не смог бы вынести ещё большей жалости к себе.       Он избегал зеркал, пока приводил себя в порядок. В порядок он тоже не пришёл. Прохладная вода никак не помогла его голове гудеть тише.       Отыскал припрятанную в гардеробной бутылку какого-то старого вина. Она была из тех запасов, что отец держал для особых случаев.       «Особый случай, — криво усмехнулся Микаэль. — У меня тут самый особый случай из всех».       Без церемоний откупорив бутылку зубами, — (было: Он откупорил пробку без церемоний, зубами,) потому что штопора под рукой не оказалось — он присел бедром на подоконник, наблюдая за нескончаемыми струями ливня. Микаэль и правда потратил уже приличное количество сил на то, чтобы не замечать это чувство. Все чувства разом — если честнее.       Сделал глоток. Вино было терпким, чуть горьковатым. Оно пролилось по горлу, обжигая и царапая.       Мэриголд жалеет. Артур жалеет. Отец жалеет. Даже мёртвая мать — и та вечно его жалела.       Микаэль сделал второй глоток, третий — и перестал считать.       Он пил, и мир понемногу терял резкость. Из-за плотных туч и стены дождя сложно было понять, сколько часов он цедил вяжущее язык вино.       Сквозь вату в ушах он снова услышал требовательный стук Мэриголд, вернувшейся уже с ужином, но решил не отвечать. Пусть думает, что он заснул. Или даже помер. И всем было бы легче.       Гул внутри не затихал, но словно отодвинулся за пелену дождя. На расстояние вытянутой руки. Почти безопасно.       А потом бутылка опустела наполовину.       И Микаэль вдруг понял, что не может больше сидеть на месте. Что если он останется здесь, в этой тишине, с этим дождём и этой пустотой, то просто перестанет существовать.       Он взял бутылку с собой.       Коридоры были пусты. Замок спал или делал вид, что спит. Слуги попрятались, стража дремала на постах, и только дождь отчаянно барабанил по стёклам, как настойчивый гость, которого не пускают внутрь.       Микаэль шёл, и его шаги отдавались эхом от каменных стен. Он не пытался идти тихо, потому что редкие раскаты грома следовали за ним по пятам.       Музыкальный зал встретил его темнотой. Той самой, уютной, живой темнотой, которую он так любил в детстве. Он пробирался сюда по ночам, чтобы играть, пока никто не слышит. Чтобы быть собой: не принцем, не наследником, не разочарованием отца и так далее, а просто Микаэлем, который любит музыку.       Сейчас же всё было иначе.       Он не стал зажигать свечи. Высверки редких молний достаточно освещали пространство. Или нет. Какая разница.       Он сел за фортепиано. Поставил бутылку рядом. Стекло звякнуло о дерево, и звук получился резким, неуместным в этой тишине.       Пальцы легли на клавиши.       Они помнили. Они всегда помнили. Даже когда сам Микаэль забывал, кто он и зачем живёт.       Но сегодня музыка не шла. Фортепиано не хотело его слушать. Или он не хотел слушать фортепиано.       Он попробовал простую мелодию, детскую. Ту, что играла ему мать, когда он ещё верил, что мир можно наполнить звуками. Пальцы запнулись на третьем такте. Он вдавил клавиши ещё злее — и звук получился уродливым, как крик испуганного зверька, которого он чуть не затоптал, пока мчался сюда.       Микаэль ударил по клавишам кулаками — фортепиано отозвалось предсмертным стоном.       Он убрал руки с клавиш. Посмотрел на них — на свои дрожащие пальцы, которые только что не смогли сделать простейшее. Которые всю жизнь не могли сделать даже самого простого: удержать мать, удержать отца, удержать хоть кого-нибудь рядом.       Скрипка.       Она лежала на своём обычном месте — на бархатной подкладке в стеклянном шкафу. Микаэль встал (бутылка покачнулась, но устояла) и достал её. Провёл пальцами по грифу. По струнам. Скрипка была капризной — она всегда была капризной, — но раньше она хотя бы отвечала ему.       Раньше она пела под его руками, даже когда он сам не мог издать ни звука.       Сейчас она молчала.       Он взял её в руки. Родную, упрямую, любимую. Провёл смычком по струнам. Звук вышел резким, визгливым, как будто инструмент сопротивлялся. Как будто он тоже не хотел иметь с ним дела. Микаэль попробовал снова — фальшь. Опять.       — Ну давай же, — прошептал Микаэль, — давай.       Пальцы не слушались. Смычок дрожал в руке, вино давало о себе знать.       Музыка — его последний язык, его последнее убежище — предала его.       Стук капель врезался в голову, словно пытался отрезвить. Мерно, уверенно в своей правоте. Но Микаэль не слушал. Он сел на табурет у предательского фортепиано одновременно с раскатом грома.       Пальцы крепче стиснули смычок. Струна показалась достаточно жёсткой, чтобы ей можно было разрезать кожу.       Резкий взмах смычка, и стоящая у клавиш бутылка упала на каменный пол с нестерпимым раздражающим перезвоном. Микаэль не шевелился. Он медлил целую вечность, убеждая себя в том, что учинённый им беспорядок не будет иметь никакого значения, стоит лишь завершить начатое.       Но каким отчаянием его захлестнуло, когда смычок прошёлся по венам…       Мягкий, податливый, совершенно не жёсткий — конский волос только щекотал кожу.       Как с утра пшеничные волосы щекотали его нос.       Микаэля затошнило от этой никчёмной беспомощности.       Даже сдохнуть по-человечески не способен.       Он обессиленно стёк с табурета на холодный пол.       Вчера у Микаэля был шанс. Вчера мелодичный голос матери шептал в его голове, что чувствовать не нужно. Она просила его перестать мучить себя. Ему ужасно хотелось поверить, избавиться от эмоций, разрушающих изнутри. А теперь… а где он теперь? Почему не поддался этому сладкому забвению? Просто потому что это был его каприз?       В высверке молнии глаза различили блестящие кусочки разбитой бутылки. Пальцы ухватились за один из них, как за заветную тростинку — единственное доступное Микаэлю исцеление. Решение.       Замерший в сантиметрах от запястья осколок загудел от нетерпения. Рука, облитая вином, попросту не могла решиться.       В ушах всё ещё переливался звон битого стекла. Настойчиво, словно приближаясь. Микаэль затаил дыхание.       Или сейчас, или он жалкий трус…       — О!!! — где-то глухо звякнули бубенцы. — Какое счастье, что вам тоже не спится, мой…       Микаэль поднял глаза.       В дверном проёме стоял Артур. Его силуэт вмиг расплылся на манер мутной винной лужи.