От Сайно нет вестей

Тигнари провожает Сайно ранним утром, проверяя последние приготовленные микстуры. Он поджимает губы, удерживая себя от все тех же вопросов: – Когда ты вернешься? – Продовольствия у нас на шесть месяцев, больше не сможем. Тигнари надеется. В груди болит и ноет, когда Сайно надевает шлем и плащ, когда выходит на крыльцо, вдыхая свежий утренний воздух. Солнце только появляется из-за горизонта, когда они проходят мимо ворот деревни, останавливаясь на тропинке. Сайно целует Тигнари, безмолвно обещая вернуться. Тигнари старается ему верить. Он ласково гладит его по щеке, стараясь запомнить как можно больше. Но им приходится расстаться, и Тигнари еще долго смотрит вслед Сайно, пока он не исчезает из виду. Он вздыхает. Коллеи ждет его на утренний обход, а все мысли заняты тем, что в постели останется запах Сайно. И Тигнари давит в себе желание вернуться туда, зарыться носом в подушку и уснуть до его возвращения. /// Проходят месяцы, и в Гандхарве, наконец, теплеет. Лето окрашивает пейзажи в сочный зеленый, трава кажется мягким одеялом. От Сайно нет вестей. Тигнари раз за разом посылает письма в Академию на имя наставника и боится читать ответы. Секретари виновато пожимают плечами, и Тигнари впервые не сдерживает слез. Уже за дверьми кабинета, в пустом коридоре, он прислоняется к прохладной стене и позволяет себе эту крошечную слабость. Возвращение домой не приносит облегчения, звонкая тишина хижины давит на слух. Тигнари впервые не в порядке. И впервые он просит Коллеи оставить его в одиночестве. Коллеи нервно стучит пяткой по ножке стула за ужином, и Тигнари прикрывает глаза в напряжении. Его собственные проблемы – не причина для срыва на девочке, но вот Тигнари хлопает ладонью по столу и ловит испуганные глаза подопечной. Он трет переносицу пальцами и коротко извиняется, предлагая закончить ужин без чаепития. Ему не терпится остаться одному, когда будет слышно лишь жужжание комаров и сверчков под окном. Голова наливается усталостью и тяжестью, в легких не хватает воздуха. Он выключает свет и укладывается в кровать, смотрит в непроглядную темноту дома воспаленными глазами. Затем проваливается в беспокойный сон. Утром он не находит сил подняться с постели, поэтому, когда Коллеи привычно заходит за ним, он отправляет ее в утренний патруль в одиночестве. Другие стражи смогут позаботиться о ней и о лесе, и Тигнари чертит пальцем линии на шершавой простыне, не чувствуя в себе энергии для завтрака. Так проходит день, а затем неделя, и каждый в лесу Авидья знает – мастеру Тигнари не здоровится. Патрули уходят и возвращаются, на небольшой тумбе около входной двери копятся отчеты. Коллеи исправно приносит их каждый вечер, в смущении отводя взгляд от наставника, укутанного в одеяла. В доме тихо и темно, на плите не шкворчит привычно сковорода с обедом, а в воздухе не витает запах трав для чая. Коллеи не смеет ступить и шагу дальше тумбы, не смеет задать вопроса. Тигнари лишь провожает ее утомленным взглядом, неслышно прощаясь. От Сайно нет вестей. И от этого больно. Все меняется, когда Тигнари выворачивает съеденным обедом. В желудке не остается ничего, но приступы рвоты с желчью не кончаются, и Коллеи беспокойно мечется между наставником и дверью, останавливаясь лишь, когда слышит сдавленное: – Не смей. Коллеги испуганно дышит, как загнанное в угол животное. Она невесомо касается рукава свободной рубахи, и Тигнари дергается, как от удара. Ее разрывает вопросами и догадками, ей страшно, больно и непонятно. Она тонет в неизвестности. Но Тигнари поднимается с пола, утирает рот тыльной стороной ладони и хрипит: – Принеси воды с улицы, – доверчивый взгляд сразу прилипает к его лицу. – Пожалуйста. Никому ничего не говори. Коллеи рада, что может помочь хоть чем-то, но по возвращении она видит все те же одеяла и скрученное тело Тигнари под ними. Долгие недели он не покидает стен дома, за исключением редких выходов в летний душ. Коллеи не понимает. Коллеи держится до последнего, но когда и через день, и еще через неделю каждый прием пищи заканчивается рвотой, она, схватив небольшую сумку, выскальзывает глубокой ночью из своего дома, нервно оборачиваясь по сторонам. Ей известно расписание каждого патруля и местонахождение каждого стража, она невидимой тенью крадётся мимо тихих домов с оставленными снаружи лампадками. Коллеи не думает, что сейчас время для страха перед темнотой, но холодный пот покрывает ее спину, пока она не выходит на освещенную дорогу к городу. Фонари отбрасывают теплые тени на траву, она быстро шагает вперед по безлюдной тропинке, надеясь не встретить никого по дороге. Шум ночного Сумеру ее успокаивает, она уже не так крепко сжимает рукой лук, висящий за спиной, людей в центре много, и она неожиданно для себя теряется среди них. Некоторое время спустя она находит нужный дом, облокачивается нервно на колонну рядом, выдыхая и собираясь с мыслями. Ей нужно – нужно – попросить о помощи, но мысль о том, что наставник запретил ей кому-либо об этом сообщать, не перестает вертеться в голове. Аккуратный стук по деревянной двери, и в проеме показывается сонная взъерошенная голова Кавеха. Без привычного пера в волосах, в расстегнутой нараспашку рубашке. Коллеи не к месту смущается, упираясь глазами в пол, но затем слышит беспокойство в чужом голосе. – Коллеи? Что-то с Тигнари? Коллеи кивает, сбивчиво объясняя сонному Кавеху то, что она сама успела понять. Голос мужчины хрипит со сна, и он трет глаза, сбрасывая дрему. Наливает ей чаю, затем просит подождать немного. Коллеи чувствует себя неуютно в чужом доме, нервное напряжение ломит кости и мышцы – ей запрещены любые физические нагрузки сверх нормы, элеазар все еще остается внутри нее, в органах. И хотя она уже намного больше может делать, усталость огромным одеялом укрывает ее, и она прикладывает голову на мягкий подлокотник дивана, забываясь беспокойным сном. Голос Кавеха прерывается другим, тоже знакомым. Коллеи открывает глаза, обнаруживая себя лежащей целиком на диване. Аль-Хайтам сидит напротив нее, с пустым лицом уставившись в чашку. Кавех что-то негромко ему говорит, активно жестикулируя. – Что мы можем сделать? Он не маленький мальчик, должен знать… – Архонты, Хайтам, ты слышишь себя? – голос Кавеха дрожит от злости. – Девочка пришла из самой Гандхарвы, это уже значит, что… Прости, Коллеи, – Кавех замечает ее взгляд и виновато улыбается. – Мне пришлось попросить друга помочь, если ты не против. Затем его внимание возвращается к Аль-Хайтаму, опустившего чашку на стол и сложившего руки на груди. – Я поеду за ним, если ты откажешься, но не смей – слышишь? – не смей даже смотреть мне в глаза после этого. Коллеи ощущает четкую напряженность между двумя мужчинами и беспокойно возится со своей сумкой, принимая вертикальное положение на диване. Она не знает, о чем речь, но может догадаться, и поэтому взволнованно ерзает на месте, затем поднимает взгляд на Кавеха, встающего с дивана. Аль-Хайтам медлит, теребя край рукава, затем тоже встает, обходя низкий журнальный столик по кругу. Теперь они стоят лицом к лицу, у Кавеха решительное выражение лица и сжатые кулаки. Аль-Хайтам кивает. – Я провожу Коллеи до дома, затем нагоню тебя у Караван-Рибата. Коллеи вздыхает. Через час они отправляются в разные стороны: Кавех в пустыню, Коллеи с Аль-Хайтамом в Гандхарву. Небо постепенно светлеет, и солнце уже ярко светит, когда они возвращаются назад в деревню. Коллеи прощается со своим провожатым неподалеку у ворот и рысцой пробирается к дому Тигнари, на ходу придумывая причины для отсутствия. Она находит наставника на полу у кровати. Бросается на колени, разбивая их в кровь о дощатый жесткий пол, поднимает растрепанную голову руками, быстро перекладывает на спину. Проверяет пульс, дыхание. Мутные зеленые глаза открываются, когда она набирает воздуха, чтобы закричать, и Тигнари шепчет: – Коллеи… Коллеи рыдает от облегчения, сжимая пальцами спутанные волосы, другой рукой зажимает собственный рот. Вся эта ночь, эти месяцы – она не выдерживает. Она юная, мягкая, лишившаяся всего так рано. Тигнари стискивает ее ладонь в своей, холодной и бледной, и Коллеи рыдает еще громче. Голова у Тигнари раскалывается, во рту сухо, он медленно приходит в себя, на ощупь пытаясь понять, сломал ли что-то при падении. Память возвращается нехотя, воспаленное сознание еле ворочается. Плачущая девочка под ним заходится судорогами и всхлипами, и Тигнари возит ногами по полу, пытаясь встать. Ослабшее тело не хочет подчиняться, голова кружится, и в желудке снова поднимается вихрь. Тигнари давит его усилием, с трудом поднимается на ноги и тянет на себя Коллеи. Ее маленькое тело умещается на его коленях целиком, он со вздохом обнимает ее, укладывает подбородок ей на макушку. Она этого не заслужила, думает он рассеяно. Но сердце снова сжимается от боли, от мысли о том, почему они здесь, вот так. Потому что Сайно ушел. Тигнари сдерживает собственный всхлип, упирается ногами в пол тверже, немного отстраняет от себя заплаканную Коллеи. – Что случилось? В ее голосе столько отчаяния, что Тигнари хочет завыть волком. Ему доверили ее, хрупкую и одинокую, и что он сделал. Он должен был защитить ее, вместо этого перепугал до смерти. В груди ноет сильнее, и Тигнари тихо выговаривает: – Я встал за водой, видимо, споткнулся. Он старается придать голосу уверенности, но что-то в нем уже давно сломалось, и тяжесть наваливается на него. Коллеи отстраняется, утирает слезы, помогает наставнику забраться снова под одеяло. Мельтешит по дому, наливая воды, ища пластыри в аптечке, открывая окно, чтобы впустить свежий воздух. Наконец, возвращается к Тигнари, присаживается на край постели. – Мастер Тигнари, – тянет неуверенно. Ее щеки бордового цвета, глаза заплаканные и опухшие. – Так нельзя. Я… Тигнари прикрывает глаза. Утренний свет выжигает сетчатки, звуки с улицы расплавленным оловом отпечатываются изнутри. Он гладит Коллеи по ладони, слушая сбитый голос, кивает, устало укладывая голову на подушку. Коллеи убеждается в том, что ее помощь не нужна, и тихо выходит из дома, оставляя наставника одного. Она зайдет в обед и вечером, после обхода. Принесет с собой свежие спелые персики, еще теплые от того, что весь день пролежали в корзинке на солнце. От этого на душе становится спокойнее, и Тигнари больше не хочет и не может думать. День за днем, неделя за неделей. Его глаза полуприкрыты от тяжести, шерсть на хвосте и ушах больше не блестит. Он остался стариком в свои еще очень юные годы. Коллеи рядом, читает книгу. Все еще водит по привычке пальцем по строкам, все еще запинается на сложных словах. Но бульварные романы перешли в классические произведения, а в ее крошечной хижине прибита полка, на которой копятся книги. Она растет и учится, и Тигнари знает, насколько сильно гордился бы ей Сайно. И им тоже. За то, что смог не бросить и помочь девочке обрести дом. От Кавеха тоже нет писем. Коллеи сбивчиво рассказывает наставнику о своей ночной вылазке, виновато отводя взгляд. Тигнари слишком слаб от боли, чтобы выдать хоть что-то, кроме облегчения от того, что с ней ничего не случилось. Он все еще заботится о ней, как может, но персики на столе снова лежат нетронутые, а жизнь утекает сквозь пальцы. Так проходит восемь месяцев. Коллеи скачет резвой ланью по деревне, Тигнари смотрит на нее из окна. Его тело слишком ослабло, он не может встать без помощи. В глазах застыла дымка, и он, переставляя деревянные ноги, понимает: что-то там, глубоко, умерло вместе с Сайно. И теперь он не может думать, что генерал махаматра остался жив. Он погружается в воспоминания, во времена, когда они вдвоем сидели за столом в библиотеке, и Сайно показывал старые карты из секретных архивов, почти нежно обводя топорщащиеся края страниц. Тигнари не знал, что не будет счастливее, чем тогда. И если бы знал, то запомнил бы все тщательнее, так, чтобы можно было воскресить в голове теплоту открытых плеч и запах песка от белых волос. Коллеи заходит вечером, заваривает чай. Ей нечего сказать, и она, помявшись, идет спать. Тигнари засыпает с мыслью о ней, о том, как она повзрослела. И ему больше не нужно быть рядом, чтобы подхватить, когда нужно. Чтобы помочь ей не оступиться. Вокруг него – ворох одеял и пледов. На тумбочке стоит стакан. И Тигнари отпускает себя в забытье, не позволяя думать о другом – о том, как именно он хочет уйти из жизни. Его волнует один вопрос – встретит ли он Сайно там, вместе предками. И поймет ли он его и его выбор. Из объятий сна его вырывают разговоры на повышенных тонах. На улице темно, он видит это, потому что шторы задвинуты – верный знак, что Коллеи заходила после патруля. Голоса становятся громче, Тигнари не может их распознать, в голове мутно и вязко, язык еле двигается, и он обливается водой из чашки. Стены его дома не такие уж ветхие, как может показаться, но чужая беседа не прекращается, и Тигнари с раздражением думает, что лесные стражи совершенно растеряли всякое приличие, пока он не слышит это. Голос. Один из нескольких, но слишком знакомый. Такой, от которого желудок сводит сразу, от которого ноги трясутся. Тигнари сжимается в постели, напрягая слух, заставляя органы напрячься и заработать. Глаза ломит от натуги, его организм ломкий, тяжелый, каждый поворот головы и лишнее движение отзывается судорогой в позвоночнике. Этот голос уверенный, ровный, тихий, как и всегда. Его почти заглушают звучащие на все лады другие. Дверь поддается не сразу, в затхлость дома проникает свежий ночной воздух, принося с собой влагу и запахи цветов. Тигнари не поворачивает голову, не вспрыгивает с постели, как делал много раз до этого, лишь поджимает сухие губы, когда перед кроватью опускается на колени Сайно, сдернувший свой шлем и пахнущий так, что в глазах начинает печь от слез. Тигнари рыдает навзрыд, протягивает костлявые холодные руки к телу напротив, чувствуя тепло под кожей, перекатывающиеся мускулы. Его лицо мокрое и опухшее, Сайно смотрит в глаза, стискивая в объятиях, упирается лбом в скулу, размазывая соленую влагу по коже. Они не говорят. Сайно жмется ближе к узким ладоням, ощупывающим каждый сантиметр, убеждающимся в реальности того, что видят глаза. Руки Тигнари дрожат и скользят, спина не держится прямо, и он падает головой в простыни. – Четырнадцать месяцев. Полушепотом и в самые легкие. Сайно двигает легкое тело, укладывается рядом. В темноте он не может разглядеть все то, что так хотел, но он чувствует: от Тигнари не осталось ничего. Длинные уши лезут в глаза, но Сайно не отстраняется, только вдыхает глубже запах лекарств и заживляющих мазей. Его тело кажется маленьким и невесомым, пальцы ледяными, когда он касается лица Сайно самыми кончиками, проводит по линии носа и лбу. – Прости… Сайно не договаривает, ощущая влажную ладонь на своих губах и шепот: – Ты расскажешь все позже. Я очень устал. И в этом "устал" Сайно слышит слишком много горечи, много того, что Тигнари никогда не должен был переживать. Его крепкие ноги оплетают Тигнари сзади, греют своим теплом, Сайно жмурится в заднюю часть шеи, не позволяя себе слез сейчас. Он боится увидеть то, что случилось с Тигнари, и самое страшное: он боится, что это уже никак не исправить.