Ты не тот

Сидя на диване, я тупо бухал, когда открылась дверь. — Какое горе запиваем? — усмехнулся Милорадов. — Игорь, съёмка окончена? — Да. — Иди на хуй! — Хорошо. Милорадов подошёл ко мне вплотную, навис. Я заторможенно наблюдал за ним, не понимая, что он хочет. Он же, склонившись, положил мне руки на бёдра и улыбнулся, от чего я окончательно завис, а потом резким движением сдёрнул спортивные штаны и трусы до колен. Я так охренел, что застыл, выпучив на него глаза. — Хм. Не рад меня видеть? А так? Длинные тёплые пальцы фотографа пробежались по члену, и он начал крепнуть. Я шумно выдохнул; оказывается с того момента, как Милорадов навис надо мной — я не дышал. Член пульсировал, в паху разливался тяжёлый, тягучий жар, и я задушенно просипел: — Ты чё творишь? — Иду на хуй, как ты и просил. Милорадов чуть отстранился и начал расстёгивать джинсы, стоя между моих расставленных ног, прямо у меня перед носом. Я от шока даже рот приоткрыл, глядя как ловко пальцы справляются с болтом, молнией, бельём. Очнулся, только когда передо мной показалась розовая влажная головка. Из уретры сочилась смазка, и я сглотнул. — Хочешь попробовать? — усмехнулся Милорадов, и это привело меня в себя. Я отпрянул, вжимаясь в спинку дивана. — Ты ебанулся! Я гетеро! — Ну да. Только вот у тебя стоит. Опустив глаза, я увидел, что член липнет к животу, подёргиваясь. Оттолкнув Милорадова пятернёй в живот, я вскочил и натянул штаны. Посмотрел в спокойное лицо, чуть задумчивое, словно он мне сейчас не членом в нос тыкал, а статью в журнале показывал, и выбежал из кабинета. Я чуть не снёс по дороге кого-то в полумраке коридора и, вцепившись в человека, услышал, как тот зашипел. Видимо, слишком сильно стиснул пальцы на плечах, пытаясь удержать от падения. Пострадавшим оказался Ансель. — Прости, Арсюш. Я тебя не помял? — Немного. У тебя не пальцы, а гвозди какие-то… — Прости, — оглядевшись, я понял, что в студии подозрительно тихо. А потом до меня дошло. Рабочие часы-то кончились. — А ты чего тут? Почему не дома? — Я к тебе шёл. — Извини, сегодня не отвезу тебя. Я перенервничал и того… выпил. Я тебе сейчас такси закажу! — Не надо, Ясь! Я к тебе по другому поводу шёл. — Случилось что-то? Денег надо? — Нет, мне… Хлопнула дверь кабинета, и из него вышел Милорадов. Ансель, мнущийся передо мной, посмотрел мне за спину, резко побледнел и отшатнулся от меня, как от чумного. — Ты… с ним? О, Господи! — Ансель всхлипнул, оттолкнул меня и побежал по коридору. Я ничего не понял, но хотел рвануть за ним: утешить, выяснить, что случилось. — Не надо, — спокойный голос Милорадова заставил меня резко развернуться. — Ты сейчас от скудоумства дров наломаешь. — Пошёл ты! — Я сказал, не надо! Ты же ничего не понял. — Да что я должен понять-то?! — Он к тебе шёл. Подставиться. Он в тебя влюблён. — Чё? — Хуй через плечо, питекантроп. Я опять слишком быстро говорю, или слова какие-то тебе непонятны? Я закрыл глаза, отвернулся и сжал кулаки. Как никогда я был близок к убийству человека. Раньше мне в драку кинуться ничего не стоило, но я наивно полагал, что смог обуздать свою порывистость. Милорадов вывел мою вспыльчивость на новый уровень. С ноля до сотки за несколько секунд — мой новый рекорд. Дыши… Дыши! Нет смысла продолжать диалог. Нет! Надо найти Арса! Милорадов схватил меня за предплечье, не понимая, чем рискует. Хватка оказалась неожиданно сильной. Я открыл глаза, набычиваясь. — Я не договорил! — холодно сказал Игорь. — Отъебись! Я тебя сейчас ударю, неужели ты не понимаешь? — Не ударишь. Хотел бы — уже бы это сделал. Твоя вспыльчивость другого рода, — отмахнулся он. Сжал пальцы, понукая его слушать. — Насчёт Анселя: если ты не собираешься потом жить с этим мальчиком, взяв за него ответственность, как за партнёра, то не ходи за ним сейчас. — Я ему объясню, что… — Ансель — умный. Он и без тебя всё понял. Не ломай ему жизнь, ему уже хватило твоей «заботы» сегодня на съёмке. Если бы ты, дерево тупое, понимал его, то не обхаживал бы сегодня так, что он специально в студии остался, чтобы подарить тебе свою драгоценную невинность. Я шокированно посмотрел на Милорадова. Но тот не шутил и был вполне серьёзен. Наверно, впервые я видел его не злым, не ироничным, не язвительным, а серьёзным. — Я не обхаживал… — У тебя ведь дядя — открытый гей, — досадливо перебил меня Милорадов, — ты же должен был видеть, как это происходит между мужиками. Ты зачем Ансу палец в рот совал? Я смутился. — А зачем ты меня за член дёргал? — выдал мой тупой мозг. — А… Понятно. Ты меня ведь представлял, животное. Да? На коленях перед собой, вместо Анселя. Тогда почему отказался от секса? Не хотел сосать, так я тебя и не заставлял. — Я не гей! — Ну да… Так-то я тоже не гей, я вообще людей не очень люблю, но на тебя, медведя ебучего, у меня стоит почему-то. Как увижу, так и стоит. Как думаешь, наверно, оттого, что мы оба не геи? Милорадов чуть приподнял губы в улыбке, кивнув подбородком на мои штаны. Эрекция так и не опала. Я когда из кабинета ломанулся и в Анселя врезался, в туалет бежал. Водичкой умыться и вздрочнуть, если не отпустит. Сука… На мужика вздрочнуть. Что, блядь, происходит?! Мой мозг не справлялся. Я не справлялся с ситуацией, с неожиданным реакциями тела, с самим собой. Как может стоять на того, кого ненавидишь лютой ненавистью?! Я вдруг понял, что невыносимо, сокрушительно, чудовищно устал. От сегодняшнего дня, от съёмки, от шокирующих открытий, от стыда за то, что я невольно, по глупости и недомыслию, дал хорошему мальчику Анселю надежду… Дёрнув руку на себя, высвободился от хватки Милорадова и пошёл туда, куда стремился изначально. В туалет. Сидя на толчке и опустив лицо в лодочки ладоней, я пытался осознать сегодняшний день, но в голове словно чайки насрали и шумел прибой. Я же на мужиков никогда не вёлся, хотя в дядиной тусовке были те, кто ко мне яйца подкатывал. Я вежливо отказывал, не испытывая ни желания, ни возбуждения, ни возмущения — ничего. Или вон к Арсу. Красивый мальчик, беззащитный, открытый, хватай и люби. Так нет, во мне он только сочувствие и желание опекать пробуждал, не больше. Почему Милорадов?! Что в этом раздражающем человеке побудило меня к возбуждению?! Как можно хотеть того, кого… Кажется, у меня сейчас будет истерика… Я запустил пальцы в волосы и несколько раз больно дёрнул, пытаясь прийти в себя. «Ты взрослый мужик, Ясь! Соберись, тряпка! Никаких истерик на работе! Не тогда, когда тут Ансель. Не при Милорадове!» — отхлестав самого себя словами, я пошёл к Михалычу на пульт охраны. Сейчас прослежу по камерам, чтоб все из студии ушли, и тоже пойду домой. Дома Кир, он поможет. Но даже перед разговором с дядей стоит пройтись. Тут недалеко, километров пять. Надо башку тупую проветрить. Сидя перед пультом, я смотрел, как Милорадов аккуратно и невозмутимо, словно не совал мне член в нос, собрал то оборудование, которое он всегда забирал с собой, и ушёл из студии. Камеры были установлены везде, кроме душа и туалетов. Арс нашёлся в гримёрке. Он плакал. Я бы пошёл к нему, не бойся я сделать лишь хуже. Милорадов прав: я дерево. Дуб. Слава Богу, пока я самобичевался, мальчик собрался, умылся и тоже ушёл. У нас на входе магнитный замок стоит, так что закрывать дверь последнему не надо. Да и Михалыч на смене. В студии дорогое оборудование, без охраны никак. К тому же после попытки рейдерского захвата и меня, и Кира до сих пор не оставляет паранойя. Поэтому у нас камеры, в том числе, есть и снаружи студии, охватывая большой кусок прилегающей территории. Милорадов укатил на внедорожнике, припаркованном рядом с моей машиной, Ансель побрёл к остановке. Пожав Михалычу руку и пожелав тихой смены, я пошёл домой. Ранние сентябрьские сумерки пахли остро и волнующе: опавшей листвой, дымом, бензином, сыростью. Не могу сказать, что меня отпустило или мозги прочистились, на осознание произошедшего требовалось время и разговор по душам с дядей, но я немного успокоился, переключился на детали вроде запахов, звуков, картинок вечернего осеннего города. Вот подросток с хаски в парке. Оба смешные, порывистые и возбуждённые. На хаски светящийся ошейник, и в густой шерсти он выглядит как гирлянда на заиненной снегом ёлке. Мимо колоритной парочки идут дама с собачкой. Обе смотрят на подростка и хаски с брезгливым недоумением: зачем так орать или взлаивать, когда можно чинно и неторопясь идти по своим делам? Вот парень с девушкой обнимаются под фонарём на углу. Он вжимает её в себя, уткнув нос в волосы. А девушка… терпит. Это видно со стороны, видно всем, кроме парня, что глуп и слеп от сильных чувств. От этой картины становится неуютно. Любовь — самое неверное и самое страшное чувство. Я читал, что состояние влюблённости отключает инстинкт самосохранения и критическое мышление в отношении объекта влюблённости. Наверно, так и есть. В любом случае, я пожелал парню удачи. Вот у лавочки пацаны лет шестнадцати пьют пиво и гогочут. Раньше и я так стоял, поставив телефон на беззвучный, нагло игнорируя звонки Кира, сходящего с ума. Курят, пошлят, матерятся с умным видом. Я не скучаю по тем временам, но и не забываю их. Если бы не Кир, ничего бы из меня не вышло. Впрочем, я и сейчас ничего особенного не достиг, но у меня хотя бы нет гепатита, зависимости и условки. Отвернувшись от неприглядного прошлого, я полной грудью вдохнул холодный воздух. Иногда мне казалось, что жизнь кем-то предопределена и мы движемся по чётко проложенному маршруту. Так родители всё равно бы разбились, не в 2012, а в 2011 или 2013. Не в августе, а в сентябре. Не на машине, а на автобусе. Потому что думать о том, что жизнь — цепочка случайностей, значит потом всю жизнь сокрушаться, что не остановил, не уберёг, не вмешался. Это означало полностью принять на себя ответственность за каждый свой шаг. За каждый. За надежду, что не оправдал, за обидное слово, что не удержал, за расхлябанность и небрежность, что причинили боль другому. Мне было невыносимо стыдно перед Анселем. Про Милорадова я мысли просто блокировал. Наверно, не готов морально к ним сейчас. Про Анселя было думать… безопаснее. Почти возле дома мне позвонил Кир. — Ясь? — вкрадчиво спросил он. После работы с Милорадовым ожидая от меня любой реакции: от признания, что я только что убил человека, до девичьей истерики. — Кир, доставай бухло. — Всё настолько плохо? — Хуже, чем ты себе представляешь. Господи, спасибо тебе за то, что в моей жизни есть человек, которому я могу рассказать абсолютно всё!