Ты не тот

‒ Кто? ‒ отрывисто спросил Кир в домофон. ‒ Я. ‒ Ясь? ‒ Хуясь. Открывай, я замёрз! Дядя встретил меня на пороге квартиры, кутаясь в халат и встревоженно вглядываясь в моё лицо. ‒ Что случилось? ‒ Я ваня-пряник, он ‒ сука. Мы разные биологические виды. Он ‒ высший хищник, а я вообще еда. И да, мне не надо было с ним спать! Он меня отравил собой. Кир в изумлении посмотрел на меня и пропустил в квартиру. Я последнее время редко показывал дяде характер. Слишком любил, ценил и уважал. Но сейчас сбросить напряжение было не на кого больше. Я вообще подумал, что чем ближе к тебе человек, тем больше дерьма ему от тебя достаётся. Уверенность, что тебя не бросят после резких слов, позволяет эти слова использовать беззастенчиво. Зайдя к себе в комнату, я осмотрелся, словно впервые здесь оказался. Всё было каким-то не таким, не тем. Кровать, компьютерный стол, кресло с брошенной на него футболкой, шкаф с приоткрытой дверцей ‒ всё чужое, детское, что ли, или фальшивое. Я словно не дома. Дядя замер на пороге теперь уже моей комнаты, напряжённо наблюдая за мной. ‒ Кир, я на дачу, наверно, съезжу. Да и закрыть её надо. ‒ Ярослав, да что с тобой?! ‒ Мне плохо. Меня словно возродили, а потом сразу убили. Плохо. Не могу объяснить. ‒ Поехали вдвоём, я не хочу, чтобы ты садился за руль в таком состоянии. ‒ Я хочу побыть один. ‒ Я убью Милорадова! ‒ Он тут ни причём. Он ничего плохого не сделал. Дело во мне. Я принял всё это слишком серьезно. То, что для него было сексом, для меня сексом не являлось. Кирилл раздул ноздри. Если сейчас упрётся, мы на дачу действительно поедем вдвоём, а мне надо подумать в тишине и одиночестве. Я вгляделся в тёмные глаза, смягчил тон, дядя ведь не виноват, что я крышей поехал: ‒ Кир, меня отпустит. Дай мне время. И не предпринимай ничего, пожалуйста! Я не маленький! Сам справлюсь. Дядя некоторое время пристально вглядывался мне в глаза, а потом отступил. ‒ Хорошо. Но ты будешь на связи! Я кивнул и начал собираться. Мой бумажник остался в куртке, как и ключи от дома. Но права валялись в комнате на столе. Я выгреб денег из ящика комода, откопал ключи от дачи, что мы не трогали с июня, прихватил куртку, которую не носил с прошлого сезона, сунул в рюкзак зарядку для телефона и немного белья. Остальное есть на даче. Старое, но чистое. Срочно хотелось куда-то ехать, бежать, плыть, словно можно сбежать от самого себя. Я понимал в этот момент девушек, что при расставании меняли радикально стрижку. Мне тоже хочется каких-то кардинальных действий, выплеснуться в движении, утопить в суете грызущее изнутри. "Девушки при расставании". Я приостановился и накрыл со шлепком ладонью лицо. Я идиот! Это был просто секс! Просто, блядь, секс! Это когда два человека добровольно и временно вступают в связь. В-р-е-м-е-н-н-о! Не отношения! Чёрт-чёрт-чёрт! Сгребя на миг Кира и пообещав, что за рулём буду осторожен, я закинул рюкзак на плечи и сбежал по лестнице, проигнорировав лифт. Машина приняла меня в своё нутро, и я, действительно аккуратно и неторопясь, выехал из двора. Дядя точно в окно смотрит. Оно ему надо?! Мне двадцать лет, а я всё заставляю нервничать его... Блядь! Мне захотелось побить лицо о руль, но я уже влился в поток движения. Катя по супермаркету тележку, я думал. Это, выходит, я до Милорадова и не любил никого? Относительно длительные отношения у меня были с Ирой. Встречаться мы начали в пятнадцать, а расстались в семнадцать. Но можно ли назвать отношениями периодические встречи двух подростков, полностью зависимых от родных? Нет, я с шестнадцати уже дяде начал помогать, но всё равно я не мог сказать, что с Ирой у нас были отношения: когда живём вместе, спим вместе, дом и быт делим друг с другом. Да и можно ли назвать любовью то, что не заставило меня поехать за ней в другой город, чтобы не расставаться? Да, влюблённость была яркая, но я не кричал Ирке: "Ты моя!" - вбивая в неё член, хоть и дала она мне далеко не сразу. Год мариновала, не меньше. Уже на даче, вычищая печь, я думал, что, по сути, Милорадов был прав, посылая меня в пеший эротический тур на Колыму. По факту же мне было больно. Кир бы сказал, что у меня конфликт разума и чувств, и я даже не стал бы с ним спорить. Почему же мне так херово?! Я его испугал, наверное. Сразу после первого секса предложил жить вместе. Да какое там вместе? Навсегда. И ведь не врал! Доводы рассудка подсказывали мне, что мне надо было быть умнее и затаиться, затрахать до расслабленности, а потом уже провести расстановку сил. Но мне не хотелось играть в чувства. Остановившись, я понял, что автоматически загружаю печь дровами. Так, надо собраться, не хватало ещё дом сжечь, папой собственноручно построенный! Дача была родительская. Построенная в девяностые. Так что не деревянная будка, а целый дом из силикатного белого кирпича. Родители успели всё в ней сделать, но не успели пожить. Они в аварию попали как раз, когда на дачу ехали... Мы с Киром дачу использовали для редких вылазок на шашлыки. Обычно в мае и в июле. Недалеко был лес, река, и за восемь прошедших лет участки здесь потихоньку застраивали дачками покруче, так как город разрастался, наползал, поглощая окрестности, и по теперешним меркам дача была близко. Кириллу несколько раз предлагали её продать, но он не собирался трогать то, что принадлежит мне, даже в самые сложные времена умудрившись сохранить и дачу, и квартиру. Квартиру мы сдавали, дачу навещали. Кир в восемнадцать предложил мне переехать, но я остался с ним. Нам было хорошо вместе. Его любовников я не смущал, мои девушки тоже дядю не напрягали. Я открыл все окна, проветрил дом, выбил пыль из одеяла и подушки, застелил свежее бельё, что лежало в шкафу, раскочегарил печку и приготовил себе нехитрый ужин. Печка быстро нагрела дом, но я, надев на себя старый бушлат отца, до самой ночи торчал на веранде. Если лечь у самых перил на старый плетёный диван, то видно большой кусок неба. На перилах лежало несколько яблок, в засохшей траве кто-то шуршал, шумел лес, и ветер с реки доносил запах свежести и сырости. Почти в полночь позвонил Кир. ‒ Пьёшь? ‒ Не-а. ‒ Это хорошо. ‒ Переживаешь? ‒ Конечно. Ты хоть и вырос физически, но ты всё равно мой маленький Яська. Я тебя в первый раз увидел, когда мне было пятнадцать. Ты орал и был красным, как помидор. А потом обоссался. Я заржал и вдруг ощутил себя свободным. Как хорошо, что есть Кирилл. Мой близкий, который знает меня как облупленного. Перед которым я могу быть собой. ‒ Я тебя люблю, Кир. ‒ И я тебя люблю, Яська. Сегодняшний день наконец отпустил меня, и я понял, что засыпаю. Встал через силу и поплёлся в дом. Там было жарко, но сухо и уютно. Помню, как дошёл до кровати, а как уснул ‒ уже не помню.

***

Утром я позавтракал и потопал в лес. Погода была сухая, но я видел бабок с корзинами вдоль трассы. Польские и белые там точно есть. Хоть сентябрь и сухой, но вечером выпадает обильная роса. И вообще, даже без грибов я любил тихо ходить по лесу. Дядя всегда ржал над этим моим увлечением, уточняя, что мне нравится ходить в лесу с ножом. Сосновый бор был пустым и светлым. В выходные тут будет не протолкнуться, но сегодня я встретил лишь женщину с девочкой, и она резко свернула к просёлку, увидев меня. Я бы тоже напрягся, встреть в лесу двухметрового мужика, при том, что я сам двухметровый мужик. Польских набрал в низинке, где всегда было влажно. Во мху нашлась даже пара боровиков. Им тут ранние заморозки были нипочём, мох хранил их. Грибы были крепкие, красивые, и я даже пофотографировал их, чтобы потом отослать Киру, когда появится нормальная сеть. На даче почистил грибы, перекусил. Ок. А дальше чего мне делать? Почесав голову, я понял, что мне здесь больше нет причин оставаться ‒ свою душевную боль я утолил, выводы сделал. Поэтому, пока ещё не стемнело, я начал готовить участок и дачу к зиме. Слил воду из летнего душа, снял мотор со скважины и законсервировал её, собрал по участку мангал и инструменты. В доме тоже слил всю воду из простенькой системы, что подводила воду на кухню, выгреб печь и закрыл все заслонки. Набрал корзину яблок. Кир их ест под настроение. Можно будет шарлотку испечь или нажарить оладий. Всё проверив и пройдясь по участку, запер калитку и поехал домой.

***

‒ Грибочки! Класс! Красивые такие! Погоди, дай я сфоткаю! ‒ С картошкой пожарить или в сметане? ‒ Лапшу грибную хочу. Сваришь? ‒ Хорошо. ‒ Моя ты хозяюшка! ‒ Кирилл, иди в жопу! Дядя заржал. Потом заржал и я, когда до меня дошло. Я застал Кира за сборами. Он на свидание намылился, так что пожелание было крайне актуальным. До моих восемнадцати Кирилл скрывал свою ориентацию очень тщательно. Иначе, если бы кто-то стукнул из "доброжелателей", меня забрали бы назад в детдом. И из-за этого он потерял очень важного для себя человека. Тот хотел открытых отношений, а Кир не мог себе их позволить. Я случайно об этом узнал. Чинил его комп и наткнулся на папку, где он хранил их переписку. Я понимал, что не виноват, что Кир сам сделал свой выбор и не мне его оспаривать. Да и мудак этот мог пару лет подождать, многие до конца жизни скрывают, но всё равно чувствовал себя виноватым. Понимать и чувствовать ‒ не всегда совпадает. Поэтому каждый раз, когда дядя уходил на свидание, надеялся, что он встретит нового человека, который станет для него важным. Как был тот, что не захотел ждать... Сейчас я чётко понимал, что тот просто не любил, а пользовался. И использовал ситуацию как повод спрыгнуть из отношений. Проводив дядю, я надел фартук и встал к станку. Готовить я любил, меня это умиротворяло.

***

Утром загулявшего Кира ждали оладушки из яблок, пышные и румяные. Ещё я сварил грибную лапшу и испёк пирог с курицей и грибами. ‒ Повезёт с тобой кому-то, Яська, ‒ закатывал глаза Кир, откусывая от пирога. ‒ Да кому я нахер нужен? ‒ Ты обо всех по Милорадову не суди. Подумаешь, отказали. Тебе что, девки твои не отказывали? ‒ Нет. Дядя поперхнулся пирогом, и я постучал ему по спине. ‒ Что, правда? ‒ сипло спросил Кирилл. Глаза у него слезились. Чего так было рот набивать?! Как маленький! Я покачал головой. До Милорадова меня действительно ни разу не послали. Так что да, выходит, отказов я не знал. ‒ Боялись небось, что ты их заломаешь и в пещеру за волосы утащишь, ‒ мстительно сощурился дядя. ‒ Блядь, Кир! ‒ Ну, прости, прости! Я просто до сих пор поверить не могу, что из той крошки обоссаной выросло такое! ‒ Может, и ты бы таким большим вырос, если бы обоссался? ‒ Как думаешь, сейчас уже поздно? ‒ Ссы на здоровье. Стиркой всё равно ты занимаешься. Утащив из-под носа осоловевшего Кира грязную посуду, я начал загружать посудомойку. ‒ Милорадов снимки послал. ‒ М? ‒ Ну, той фотосессии. ‒ И? ‒ Ждём. Ясь, ты ведь не будешь с ним теперь сильнее конфликтовать? ‒ Нет. Зачем? Он мне ничего плохого не сделал. Даже наоборот. А то, что мы во взглядах на жизнь разошлись, его ни к чему не обязывает. ‒ Хорошо. ‒ А ты думал, я его бить с порога буду? ‒ Был бы он на язык не таким ядовитым, я бы не боялся. Но ты же знаешь, какой он. И вряд ли он станет лояльнее к тебе оттого, что вы переспали. ‒ Больнее он мне вряд ли уже сделает. Я импульсивный, это да. Отчасти ещё и поэтому не стал дальше заниматься боксом, перейдя на железки. Тренер мне всегда говорил, что нужна холодная голова. Как у Милорадова. Тот не бесчувственный, просто его чувства не ссорятся с разумом. Но зато и отхожу я быстро от негативных чувств. Дядя научил меня анализировать то, что я испытываю, давая этому характеристики. Это не всегда помогало, но всегда заставляло меня притормозить и не торопиться. Случившееся со мной в отношении Игоря классификации в системе испытанных переживаний не поддавалось. Это было, во-первых, новое чувство, во-вторых, очень сильное. Но я знал, что все наши эмоции всегда принадлежат нам самим, и человек, в отношении которого мы их испытываем, не несёт за них ответственности. Я не про то, если тебя унизили, или обокрали, или предали. Я про то, что если я испытываю любовь к Игорю, он тут ни при чём. Просто он оказался идеальным для меня, будучи не идеальным для всего остального мира. Кир уже ушёл спать, а я сидел на кухне, пил зелёный чай и думал.

***

На работе у меня кабинета как такового не было. Да и ни к чему при моих обязанностях по кабинетам сидеть. Я же "решала". Поэтому, если выдавался небольшой перерыв, я либо в гримёрку шёл, либо у Кира сидел за пальмой, либо у Михалыча у пульта охраны. Михалыч работал посменно, его сменщиком был Степан. К Степану я не ходил, он мне был неприятен. Он к Миле яйца подкатывал неоднократно, при этом совершенно спокойно жрал обед из лотков, что ему любовно собрала жена. Сегодня у Кира торчал клиент, девочки готовили моделей к сессии штатного фотографа, а на пульте сидел Степан. Я, вернувшись из химчистки, куда возил реквизит после предыдущей сессии, потыкался и приткнулся на небольшой кухоньке. Я там организовал холодильник, микроволновку, чайник и минимальный набор: кофе, чай, печенье, сахар. Наша студия располагалась в центре, и бюджетных кафешек не было в пешей доступности, поэтому штатные сотрудники брали еду с собой из дома. Кухня была узкой и длинной, оканчиваясь шикарным окном. Я забрался на окно и грел в руках чашку с чаем, когда меня тронули за предплечье. Рядом со мной стоял печальный Ансель, которого я с той проклятой фотосессии не видел. Я вздохнул, отставил чашку и притянул его к себе, обнимая бережно и деликатно. Давая понять, что между нами ничего не изменилось. Надеясь, что ничего не изменилось. ‒ Я тебе совсем не нравлюсь? ‒ глухо спросил Ансель в моё плечо. ‒ Ты мне очень нравишься. Но не так. Прости. ‒ А про меня ты уже всё знаешь. И мне так стыдно! ‒ За что? За то, что умеешь чувствовать? Брось. Да и не властны мы над своими чувствами. Отличный совет самому себе. Ну, вот почему меня зацепил сраный Милорадов, а не этот восхитительный мальчик? Я бы сделал его счастливым, но, увы, он не сделает счастливым меня. А быть с кем-то из жалости ‒ это унизительно для обоих. ‒ Спасибо. ‒ За что? ‒ опешил я. ‒ Ты не смеялся и не воспользовался. ‒ Я знаю, что у тебя тяжёлая жизнь. ‒ Откуда? ‒ Я... ты не гляди, что мы с Киром такие все из себя благополучные. Так не всегда было. Меня дурь и боль занесли в дурную компанию. И там был мальчик... В общем, мальчик для битья. ‒ Ты тоже бил? ‒ Нет. Но... я не защищал. Это мерзко. ‒ Ты ушёл из той компании? ‒ Это даже не компания, а банда была. Меня из этой банды Кир вытащил. Поэтому я не знаю, как бы я в итоге себя повёл, если бы дальше там был. ‒ Смысл переживать о том, что не случилось? ‒ Ты меня утешаешь? Анс, ты маленький принц. Такой же хрупкий, такой же сильный. Знаешь, а тот мальчик тоже меня утешал. А я, дебил, так ему и не помог. ‒ Что с ним случилось? ‒ Из нашей банды остались на плаву лишь двое: я и он. Я самый сильный физически, он самый сильный морально. Но я не считаюсь. Мне Кир помог. А он ‒ сам выкарабкался. Я бы хотел ему сказать, что горжусь им. Но не могу. ‒ Почему? ‒ Я считаю, что просто этого не достоин. ‒ Ясь! Ты самый лучший из людей! ‒ Нет, солнце. Но я стараюсь стать лучше, не забывая о своих ошибках. ‒ Ты поэтому меня опекаешь? Потому что я похож на того мальчика? ‒ Ты похож, да. Но опекаю я тебя не поэтому. Мне это приятно. Я чувствую себя лучше. ‒ Так ты делаешь это ради себя! ‒ Ансель возмутился и ткнул меня кулаком в живот. ‒ Когда человек говорит, что что-то делает для тебя, он в 99% случаев врёт. Да, часто это не очевидно, но в итоге каждый шаг нашей жизни ‒ для себя. И это нормально. Потому что мир для меня существует до тех пор, пока существую я сам. Ансель вздохнул и потёрся о моё плечо носом. Нос у него был в смешных, еле заметных веснушках. Они его ужасно злили, а я считал их милыми. ‒ Удачно, что вы вместе, ‒ холодный голос Милорадова заставил Анса задёргаться в моих объятьях, он упёрся ладонями мне в грудь и попытался отстраниться. Но я не собирался его отпускать или отталкивать: ничего криминального мы не делали. Я выглянул из-за его плеча и увидел широкоплечую фигуру Игоря. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, в руках у него была распечатка. Моё сердце бешено заколотилось, когда я встретился с ним взглядом. Физически он привлекал меня так, что мутилось в голове. ‒ Фото для рекламы духов одобрили. Вы оба едете на презентацию. Ансель, у тебя есть загранпаспорт? ‒ Есть, ‒ ответил за замершего сусликом Анселя я. ‒ Оформлял ему в прошлом году. ‒ Вот и отлично. Мне нужны сканы ваших документов, чтобы на основании них выслали приглашения для визы, забронировали отель и самолёт. ‒ Пришлю, ‒ кивнул я. Милорадов полоснул по мне взглядом и вышел. ‒ Ты в него влюблён. Ансель не спрашивал. Утверждал. ‒ С чего ты решил? ‒ Я почувствовал, как забилось твоё сердце, когда ты его увидел... Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт!