Ты не тот

Я уполз от Милорадова под вечер. Вернее, он выпер меня, хорошенько отымев во всех позах. И хоть технически сверху был я, он мной именно трахался. Я чувствовал себя использованным, но при этом быть использованным был рад. Утро началось с того, что он оседлал меня настолько безапелляционно, что я лежал под ним, замерев от перевозбуждения и боясь пошевелиться, чтобы сразу не кончить. И лицезрел потрясающее по красоте действо: Игорь, медленно оседающий на мой член, вбирающий его в себя, отпечатался на сетчатке глаз как сварочная дуга и потом долго стоял перед глазами, когда я валялся оттраханный и обкончавшийся на постели. Это выгнувшееся сильное тело, выпавшая из причёски прядь волос, прилипшая к влажному лбу, закушенные губы, яркие напряжённые соски, дрожащие от напряжения ноги, неистовство, с которым он скакал на мне, оперевшись о бёдра руками сзади. Я не видел в своей жизни картины сексуальнее. Кончая, я рвался в него, как мексиканцы в Америку, вскрывая кусачками колючую проволоку пограничья. Даже сейчас от воспоминаний заходится стаккато сердце и напрягается член. Мы позавтракали и снова трахались. Я исполнил свою мечту, завалив его на кухонный стол. Хорошо, что вся мебель в квартире Милорадова такая основательная. Потом он пошёл в душ, и я попёрся за ним, приобщившись к такой прекрасной вещи, как римминг. Распластанный по кафельной стене Милорадов, с облепившими его плечи мокрыми волосами, стонал в голос, когда я, стоя за ним на коленях, вылизывал припухший, пульсирующий сфинктер, цепляясь торчащим перевозбуждённым членом за его голень. Кончили мы одновременно, когда я начал дрочить ему и себе, уткнувшись лицом ему между булок. После я потащил размякшего и уставшего Игоря в спальню и там трахнул так, как давно хотел: на боку, вжимая в себя и держа его ногу на весу, чтобы вбиваться до самого корня, до самого донышка. Кончив, я уткнулся ему во влажные волосы и собрался поспать, ощущая тепло его задницы, из которой не вышел, но он зашевелился через некоторое время, пытаясь отстраниться. Я зарычал и укусил его за изгиб шеи, заставив замереть. Расслабившись от того, что мне уступили, позорно уснул. Когда я проснулся, Милорадов работал за ноутбуком, сидя рядом со мной на кровати. ‒ Тебе пора домой, Ясь. Сказано было спокойно и безапелляционно. ‒ Твои вещи в кресле. Я встал, пошатываясь, оделся и ушёл, не прощаясь. Я не обиделся, но мне было обидно. Вот такой вот парадокс.

***

Мужики в качалке хмыкали на мой понурый вид. Я после тренировки тупо сидел на скамейке в одном полотенце. Тело устало, но мысленный внутренний диалог всё не замолкал. Я пытался убедить себя, что всё не так страшно. Что у меня есть шанс покорить этот Эверест. ‒ Что, нервы мотает? ‒ Колька вырвал меня из размышлений. ‒ Кто? ‒ буркнул я. ‒ Баба твоя, что тебе засос поставила. ‒ Мотает, ‒ признался я. ‒ Обычно ты им, а тут ответочка прилетела, ‒ беззлобно усмехнулся Колян. Ну да. Так то я всегда ускользал, при первом же контакте предупреждая девушку, что не готов к отношениям. А тут сам оказался на их месте. Беременностью я бы Милорадова, конечно, не шантажировал, так как считаю, что насильно мил не будешь. Но полный спектр ощущений противоположной стороны получил. Могу теперь смело за это расписываться. Когда тебя отвергают ‒ это отдельный вид душевной боли.

***

Октябрь и ноябрь для меня пролетели в угаре редких встреч, где я, переступив порог квартиры Игоря, совершенно тонул в сладком, липком, затягивающем мареве своей любви. Но в рефлексии не было смысла, я понимал, что не смогу продавить Милорадова, если буду требовать или навязываться. Моя стратегия была проста: показать ему, что хоть мне и двадцать - это недостаток, который проходит. Тактика тоже была незамысловатой: раз мне нельзя было говорить о своих чувствах, ухаживать, вливаться в его жизнь, я выкладывался в постели. Трахал его так, что дым шёл. Так, чтобы даже не думал посмотреть на сторону. У нас, естественно, не было табу на встречи с другими людьми, мы же не в отношениях, а просто встречаемся для секса. Но мне бы и в голову не пришло смотреть на кого-то другого. А у Милорадова для этого не было сил. Он либо работал как проклятый, либо уезжал на выездные фотосеты, либо стонал подо мной, как сука. Нет, может, он на своих выездах и имел какие-то контакты, но я не имел права на ревность, поэтому просто запретил себе про это думать. Игоря можно было взять только измором. Я осадил его и терпеливо ждал.

***

В Нью-Йорк мы полетели в начале декабря. Сладкий месяц продаж с 25 ноября по 25 декабря. Именно этот период был выбран для начала рекламной компании. Перелёт был тяжёлым и выматывающим, поэтому на красоты города мне лично было наплевать. За нами агентство прислало машину, и я тупо глядел на украшенный к Рождеству город, проплывающий за окнами. Агентство же нас поселило в отеле, в конференц-зале которого и будет презентация духов, а после фуршет. Спасибо, что они нас и обеспечат одеждой, иначе пришлось бы тащить с собой портпледы с костюмами. А так каждый из нас обошёлся небольшим чемоданом. Хорошо, что с нами был Ансель, испуганный и возбуждённый поездкой. Я отвлекался на него, посадил его как "прокладку" между мной и Милорадовым. Чёртов Игорь волновал меня невыносимо, и если бы мы летели вдвоём, я бы просто трахнул его в туалете аэропорта или самолёта. Мне хотелось встрепать его аккуратно собранные в хвост волосы, нагнуть и драть так, чтобы он скулил и подмахивал, как тогда, на столе в собственной кухне. В отеле мы с Ансом заняли один номер, их величество ‒ другой. Его орги облизывали отдельно и по высшему классу. Такое расселение было очень удобно, так как мне надо было поговорить с Анселем насчёт презентации и фуршета. Анс долго бегал по номеру, заглядывал в двери, а потом раздвинул шторы и завис. Вид на город с 22-го этажа "Ритца" был впечатляющим. У нас выдался свободный вечер, и мы могли пойти в ресторан, выйти в город или же поужинать в номере. ‒ Ресторан в гостинице, ресторан в городе или ужин в номере? Выбирай. Анс замялся. ‒ Что тебя беспокоит? ‒ У меня совсем мало денег, Ясь. ‒ Ты дурачок? Я же тебя приглашаю. Это во-первых. Во-вторых, нам оплатят предоставленный чек те, кто нас пригласил. Помнишь, мы подписывали контракт? Так вот, там есть такой пункт. Нам действительно прислали договор, мы его распечатали, вычитали и подписали. ‒ Я не вчитывался. ‒ Арсений, нам надо серьёзно поговорить! ‒ Ты его подписал, значит всё в порядке! Ясь! ‒ Я не всегда буду рядом! ‒ Будет агент, как Кир. ‒ А с агентом ты как его подписывать планируешь? Ты понимаешь, что можешь попасть в кабалу? Оказаться собственностью другого человека! ‒ Да кому я нахер нужен?! ‒ Тебе просто повезло, что твоей первой работой стала студия Кира. Поэтому ты не понимаешь, что люди тоже могут быть товаром. А молодые красивые парни тем более. ‒ Ты считаешь меня красивым? Да, блядь! Личные отношения всё портят. ‒ Тебя считает красивым весь мир. Ты же понимаешь, что с фото Михалыча Милорадов вряд ли бы поехал в Нью-Йорк. ‒ Мне всегда казалось, что ты не видишь во мне никого, кроме мальчишки, которого надо накормить. ‒ Ты божественно красив, Анс. ‒ Но не настолько, чтобы мы оказались в одной постели? ‒ Тебе нужен разовый секс? Который сломает между нами доверие и дружбу? ‒ Нет. Наверное. Не знаю! ‒ Поверь, он того не стоит. А нужного тебе чувства во мне нет. Я, прости, не смогу любить тебя так, как ты этого заслуживаешь. Анс отвернулся. Ну вот и поговорили, блядь! Говно я, а не поддержка. Надо было все же Кира брать. И наплевать на деньги. Это нам всё оплатили, Киру бы пришлось за всё платить самому, но я бы сейчас не чувствовал себя полным дураком, и Анс бы не психовал. ‒ Если тебя это утешит, мне мужчины вообще не нравятся. ‒ Но... ‒ Он ‒ другое. ‒ Что в нём такое есть, блядь, что ты так прилип?! ‒ Поверь, я и сам этому не рад. Ни пол, ни характер меня не радуют. Но мы это не выбираем. Это просто случается с нами. Ансель, я прошу тебя, давай закончим этот разговор. Давай поужинаем. Насладимся этим вечером. ‒ Странно, что ты не провёл его с Милорадовым, ‒ буркнул мальчишка. ‒ У нас нет отношений. Только секс. Поэтому ничего странного. ‒ Но как же, ты же сам сказал, другое... ‒ Я люблю, а ему это не надо. Знакомая ситуация, да? ‒ Более чем. ‒ Поэтому я тебя понимаю, как никто другой. Поверь, секс сделает всё только хуже.

***

Знаете, что мы сделали? Мы взяли еды на вынос и поели в парке на лавочке, глядя на обступившие островок природы огромные светящиеся небоскрёбы. Рядом шумел каток, смеялись дети, веселились подростки, целовались парочки. Сыпал неуверенный робкий снежок, что таял сразу, упав на землю, и было совершенно волшебно. ‒ Знаешь, я так хочу тоже держать близкого человека за руку, не боясь, быть свободным, счастливым. Не думать об осуждении... Я посмотрел на Анселя и вытер ему салфеткой уголок рта. Там был мазок кетчупа. ‒ Знаю. Я тоже хочу. А ещё я знаю, что всё это у тебя будет. И не со мной. Я для этого не годящий человек, Анс. А у тебя всё впереди. Завтра тебя попытаются купить, и я хочу, чтобы ты продал себя подороже. ‒ В смысле ‒ купить?! ‒ Ты заинтересовал несколько агентств, и это твой единственный шанс остаться в этой стране, построить карьеру и найти себе достойного партнёра. Важно, чтобы ты был очень осторожен. Скорее всего, наилучшую цену и условия предложат те, кто заказал рекламу Милорадову. Поэтому они пригласили нас на презентацию, поэтому так стараются. ‒ Но я же ничего не знаю... ‒ По поводу твоей покупки обратятся к Киру, так как ты штатный работник его студии. Он поможет. Неужели ты думал, что мы тебя бросим? ‒ Но... тогда я брошу вас. ‒ Да. И мы не будем препятствовать. Потому что такой шанс нельзя упускать. ‒ Господи... ‒ Не бойся. Я рядом. И Игорь тоже. Он сложный, но он никогда не подставит. И ещё. Ты привлечёшь к себе внимание не только агентств, но и мужчин. Будь осторожен. Не верь никому, не подписывай ничего, не пей, если тебя пригласят в номер и тебе захочется пойти. Уходя, ты должен будешь сказать мне, где ты и с кем, оставив все его контакты. ‒ Мне никто не нужен! Спасибо, что он не продолжил, "кроме тебя". ‒ Я понимаю. Но ты почти не видел жизнь. А эти люди, у власти, им ничего не стоит сломать такого наивного чистого мальчика, как ты. Поиграть и выбросить. Когда новое агентство заключит с тобой контракт, тебе надо будет включить в него пункт об обеспечении безопасности. Чтобы у тебя был человек в их конторе, к которому ты сможешь обратиться в случае, если тебя будет домогаться кто-то тебе неприятный. Хотя крупные агентства и так включают это в контракт. ‒ А как же моя сестра... Как мама? А институт! ‒ Если у тебя сложится всё хорошо, то ты сможешь присылать им деньги, а потом и вовсе забрать сюда. Знаешь, как у них относятся к инвалидам? Это люди с повышенными потребностями. А у нас это люди с ограниченными возможностями. А насчёт образования ‒ никто не запретит тебе поступить здесь и совмещать работу и учёбу. Медицинское образование никому ещё не помешало. Арс смотрел на едущих по катку людей и молчал. Это действо завораживало. Потом скосил на меня глаза и признался тихим голосом: ‒ Мне страшно, Ясь. ‒ Это нормально. Твоя жизнь может поменяться и довольно круто. Но я верю в тебя. Ты сильный, талантливый, работоспособный. У тебя есть все шансы стать тем, кем ты хочешь. Просто ты не должен расслабляться. Такие, как Кирилл, не норма. Этот мир крутят Милорадовы: жёсткие, сильные, местами даже жестокие, умеющие добиваться того, чего хотят, пусть даже это будет болезненно для окружающих. Ты ведь работал с ним, и тебе это удавалось. Значит, выйдет работать с другими. ‒ Спасибо, что в меня веришь. Потому что у меня это не очень выходит. ‒ Ты мальчик на миллион. Всегда помни об этом. В тебе есть стержень, и это выгодно тебя отличает от большинства. Любая красота приедается и тускнеет с возрастом, и тогда на передний план выходит личность. Моя мама в двадцать была настолько красивой, что у меня до сих пор замирает сердце, когда я смотрю на её фото. Но после того, как она меня родила, она сильно поправилась, так как у неё были проблемы с гормонами. Но отец любил её не меньше, чем в её сияющие двадцать, когда она свела его с ума своей красотой. Потому что она была цельным, интересным человеком. Не будь она ему интересна, он бы просто ушёл к другой, более стройной и молодой. Удержать мужчину рядом не могут ни дети, ни общая собственность, ни прожитые годы. Держаться рядом может только он сам. ‒ Покажешь мне фото своей мамы. ‒ Да, сейчас. Я порылся в телефоне. Года три назад я на даче нашёл альбом периода, когда мама и папа только начали встречаться. Родители там были в том же возрасте, как я сейчас. Папа такой же здоровяк, а мама тоненькая, хрупкая и счастливая. Такая, какой я почти никогда её не видел. Не потому, что она была несчастлива. Она просто была другой: беззаботной, лёгкой, нежной. И тогда я перевёл все зацепившие меня фото в цифровой формат и закинул в облачное хранилище, чтобы не потерять. ‒ Вот. ‒ О! Она правда очень красивая! А это твой папа? Ты на него похож фигурой! Только он не такой раскачанный. ‒ Он не занимался спортом системно, ‒ на фото папа стоял на одном колене и протягивал маме мятый букет из полевых цветов. Она смеялась. Я погладил экран. ‒ Тебе до сих пор больно? ‒ Не та эмоция. Я просто по ним скучаю. И знание, что увидеть я их больше не смогу никогда, делает это чувство безысходным. Ансель положил свою холодную руку поверх моей широкой ладони и, увидев, что я не отталкиваю, переплёл наши пальцы. Я накрыл его руку второй. Это не несло за собой того подтекста, которого я избегал. Это была поддержка. Когда в молчании больше слов, чем в самом продуманном диалоге. Знаете, этот вечер в заснеженном декабрьском парке Нью-Йорка я запомнил на всю жизнь. Бывают моменты вроде бы ничем не примечательные, но они навсегда врезаются в память из-за того непередаваемого вайба, что делает воспоминание не просто приятным, а значимым.

***

Утром к нам пришли для примерки костюмов. На меня смокинг сел как влитой, а вот Анс немного похудел из-за нервов, и его костюм пришлось подгонять прямо на месте. На суету заглянул Милорадов. Я вчера вечером, лёжа в постели, думал, не постучаться ли к нему в номер. Но решил до презентации не трогать личное. И не хотел быть навязчивым. Я вообще инициативу проявлял только за дверью спальни, помня, какое отторжение в Игоре вызвали мои наивные слова о чувствах. К тому же, как отреагирует Ансель, если не найдёт меня в номере? Вряд ли ему будет приятно. ‒ О, О́дин, ты похож на лакированный дубовый шкаф! ‒ он окинул меня взглядом. ‒ Хотя в джинсах в облипочку всё равно лучше. ‒ Польёшь меня холодной водой? ‒ Встань у окна, сними пиджак, распусти галстук и закатай рукава до локтя. И надень часы, которые прислал спонсор для презентации. Я за фотоаппаратом. Думаете я стал с ним спорить? Нет. Кто же будет противиться воле собственного бога? Я аккуратно снял пиджак, поправил странную рубашку, что крепилась специальными клапанами к штанам сзади. Мне сказали, что они для того, чтобы рубашка не собиралась складками под пиджаком. Расстегнул запонки, закатал рукава, распустил виндзорский узел на галстуке и встал у окна, размышляя, что опять пришло в голову Милорадову. В официальной одежде было не очень комфортно. Узкие туфли давили, жёсткий накрахмаленный воротник рубашки подпирал шею, мне казалось, что я цирковой медведь, на которого надели жилет и феску, и старался держать спину прямо, чтобы избежать нелепого сравнения. Вздохнув, я расстегнул пуговки воротничка, глядя на суетящийся внизу мир. Тысячи людей живут, дышат, ходят, работают. И почти у каждого из них, как бы они ни улыбались, душа в клочья. Как-то же они справляются. Да и не горе у меня, а задача. Цель. Я поднял руку и посмотрел на часы: где Игорь, так хочется снять с себя эти вещи... Зацепился взглядом за выступающие из-под белой ткани рубашки мазки татуировок. Они были похожи на следы, что оставляет медведь на коре дерева. Абстракция. Странная, но очень мне подходящая. Я сделал её, когда ушёл из банды, в период осознания того, что я чуть не проебал своё будущее. Хотелось боли, наказания, которое бы всегда напоминало мне, кем я мог стать. Где этот чёртов Милорадов? Мне надо ещё Анселя обедом накормить, чтоб он от нервов в обморок не брякнулся. Он действительно похудел. Подняв голову, я понял, что Милорадов давно здесь. Оказывается, всё это время, пока я рассуждал о всякой фигне, он меня снимал. Заметив это, я нахмурился и посмотрел на него очень недобро. Мне не нравилось, когда исподтишка снимали. ‒ Ты похож на гориллу, на которую натянули человеческую одежду, ‒ протянул Милорадов, и я раздул ноздри и сжал кулаки. А потом закрыл глаза, дыша глубоко и медленно. Не сейчас. Не сегодня! ‒ Эй, животное! Я открыл глаза. ‒ Без холодной воды соски не стоят, а мне надо, чтобы их было видно. ‒ Обернувшись на группу, что суетилась вокруг Анселя, Игорь сказал негромко: ‒ Я ждал тебя вчера. И от этого негромкого голоса, чуть дрогнувшего на последнем слове, меня накрыло. Встали не только соски. Штаны мгновенно натянула эрекция, болезненно заныло в паху, сердце заколотилось в грудь, в ушах зашумело. Я запрокинул голову и прижал к лицу горячие ладони. ‒ Игорь, уйди, я тебя прошу. Просто уйди. Чтоб до презентации я тебя не видел. ‒ Хорошо... ‒ он щёлкал затвором, как заведённый. Потом отвернулся, словно я предмет, а не человек, с которым он трахается, и залип на экран фотоаппарата, пролистывая полученные фото. На лице у него застыло хищное выражение. Так бы выглядел Локи, заманивший врага в волчью яму, глядя, как тот корчится на кольях, смазанных ядом.