Ты не тот

На миг Милорадов замер, а потом лицо его заледенело, и он попытался захлопнуть дверь у меня перед носом. Я успел вставить ногу, не давая этого сделать. ‒ Я пригласил тебя потрахаться, а не лезть ко мне в душу! ‒ прошипел он, пытаясь выпихнуть меня из номера. Я втолкнул его внутрь, просочился в дверь и, закрыв её, прижался спиной. Так он точно меня не выпрет. Игорь постоял некоторое время, потом сплюнул и ушёл в спальню. Ох, я и дурак! Не знаю, как мужики умудряются тем, кто по-настоящему нравится, говорить комплименты, очаровывать словами, флиртовать. Я вижу его и цепенею, а потом несу какую-то хуйню. ‒ Так и будешь стоять в коридоре? ‒ раздалось из спальни. ‒ Можно? ‒ Что можно? ‒ Всё, что ты позволишь. ‒ А если я тебе скажу лечь на кровать животом и раздвинуть булки? ‒ Скажи. Я подумывал о смене позиций. Почему нет? Игорь настолько явно получал удовольствие от секса с проникновением, что я тоже хотел попробовать. Тем более сделать это впервые с любимым человеком ‒ сам Бог велел. Пустить в себя кого-то ‒ это акт высочайшего доверия. Теперь я это понимаю. С девушками не понимал, а с Милорадовым понял. Игорь вернулся и посмотрел на меня с изумлением. ‒ Серьёзно? ‒ Абсолютно. ‒ А как же твоя мужественность? ‒ Она точно не в дырке. Так что не пострадает. Только тебе придётся подготовить меня, я сам себя не смогу, наверное. ‒ Нет. ‒ Ну, ладно, я сам. Хотя я не такой гибкий, как ты. ‒ "Нет" означает, что я хочу, чтобы ты меня трахнул. Прямо сейчас. Без прелюдий. И посмотрел на меня так, что у меня упала шторка: жадно, голодно, тяжело. Остальное, честно говоря, я запомнил смутно и какими-то урывками. Вот я роняю его на постель, закидывая ноги Игоря себе на плечи. Вот я вбиваюсь в него рыча, жёстко и быстро, до пошлых шлепков. Вот я замираю, ловя его оргазм, заставляющий Игоря выгибаться и стонать. Вот я сам кончаю до чёрных кругов перед глазами и чувства полного опустошения. Вот мы лежим, сцепившись, и тяжело дышим. А потом темнота...

***

‒ Вставай, животное. ‒ М-м-м? ‒ Вставай, говорю! А то Ансель твой проснётся и будет истерить, что его мамочка пропала. ‒ Какая мамочка? Нет у меня мамочки... Игорь, дай поспать! ‒ Ну, как знаешь.

***

‒ Да, он у меня. Нет, всё в порядке. Ты позавтракал? Мутит? Зайди ко мне за таблеткой. Прямо сейчас.

***

Я потянулся до хруста и осторожно открыл глаза. То, что я в номере Милорадова, до меня дошло не сразу. Я его спальню в гостинице и не видел по сути. Так, знал, что матрас справа скрипит. И что она больше нашей с Анселем. Это, выходит, я до утра проспал. Ансель! Блядь! Вскочив, я начал оглядываться и увидел свои вещи, сложенные аккуратно на пуф в изножии кровати. Пока я прыгал на одной ноге, натягивая штаны, вошёл Милорадов. ‒ Ансель проснулся, принял антипохмельное и позавтракал. Зачем ты его напоил? ‒ Я не поил. Он сам напился. Я не думал, что его от бутылки вина развезёт! ‒ Ты свои два метра и сто с хером килограмм не сравнивай с его пятьюдесятью. Конечно, бутылка для него, как для тебя ящик. ‒ Да я ещё вчера понял. Надо будет с ним поговорить, чтоб был осторожнее. ‒ Я уже поговорил. Он меня услышал. ‒ Спасибо! ‒ Я сделал это не для тебя. Отношение Милорадова к Анселю действительно выпадало из рамок фотограф-модель. И дело тут не только в том, что Игорь ревновал меня к нашей звезде. Он действительно за него переживал. ‒ Игорь, почему ты опекаешь Анселя? Я же вижу, что он тебя раздражает. Впрочем, как и то, что я поддерживаю его. ‒ Потому что я был таким же: наивным, невинным, чистым и открытым всему миру. Но меня некому было пожалеть, остановить и направить. Поэтому меня пнули в самое нутро, в самую нежную точку. ‒ А родители? ‒ Ты думаешь, я обсуждал с ними в восемнадцать свою ориентацию? Это тебе повезло... ‒ Игорь осёкся и отвел взгляд. Ну да, повезло мне конкретно. С дядей. Но лучше бы мама и папа ругали меня за ориентацию, чем носить им цветы на могилу. ‒ Прости, я... ‒ Мне с Кириллом действительно повезло. А родители... Я осознал, что их больше нет. Смирился. И когда Кир рассказал мне теорию реинкарнации ‒ принял за аксиому то, что мы снова встретимся, жаль, что в следующей жизни. Игорь отошёл к окну и приоткрыл шторы. Его спина была напряжена, широкие плечи окаменели. Он не хотел меня обижать, я это понимал. ‒ Игорь, я не обиделся. ‒ Заказать тебе завтрак? ‒ глухо спросил он. ‒ Ты уже ел? ‒ Кофе пил. ‒ Заказывай на двоих тогда. ‒ Завтрак с любимым человеком - это круто! ‒ А хочешь, в парк сходим? Там кофе неплохой продают и круассаны вкусные. ‒ В парк, в декабре? ‒ Милорадов обернулся ко мне и посмотрел с весёлым изумлением. ‒ Ну, да. Там так волшебно. И не холодно, хоть и сыро. А ещё там каток есть. Можем покататься! ‒ Неужели у них есть коньки твоего размера? ‒ Я тоже удивился, ‒ хохотнул я. Игорь вновь задумчиво посмотрел в окно. ‒ Вечером сходим, сейчас я хочу поесть в тишине и комфорте. Надо же, помнит, что обещал вчера. Я буду думать, что у нас свидание. Не можем же мы всё время только трахаться.

***

За завтраком мы молчали, но молчание было уютным. Я поглядывал на него, раздумывая, не встать ли перед ним на колени и не отсосать, но решил не педалировать ситуацию. Вечером оторвусь. ‒ Какие планы на день? ‒ Мне надо отобрать фото для галереи Эндлера, отправить ему. Те, что он одобрит, обработать и заказать плоттерную печать. Это работа на несколько дней. Так что я до вечера занят. ‒ Хорошо. Я тогда займусь Анселем, надо будет подготовить его морально. ‒ И придумай вменяемый повод, почему ты не можешь ехать, а то он заподозрит неладное и будет весь вечер думать не о том. Я посмотрел на Игоря. Так значит, он похож на Анселя... Неужели этот жёсткий, холодный, невозмутимый человек был когда-то таким же трепетным, открытым, ранимым? Что же с ним случилось? Мне вдруг до боли, до зубовного скрежета захотелось мотануть в прошлое, найти Милорадова, того, которого больше нет, восемнадцатилетнего мальчишку, и оградить его от того, что с ним случилось. Спрятать, забрать себе, присвоить, не позволить обстоятельствам и людям коверкать его жизнь, делать ему больно, ломать. ‒ Не смотри на меня так! ‒ Как? ‒ Как будто ты хочешь убивать всех, кто сделал мне больно. ‒ Хочу! ‒ Жизнь их уже наказала, ‒ сухо хмыкнул Игорь. ‒ Я люблю тебя, ‒ ляпнул я. ‒ Я знаю, ‒ сказал он и отвернулся. Прогресс. Меня уже не выгоняют. Так дойдёт до того, что он меня с родителями познакомит, а потом под венец пойдёт. В Америке это можно запросто оформить... ‒ Слушай, Милорадов, а ты же вроде к родным в Норвегию перед Рождеством ездишь? ‒ Езжу. ‒ А как в этом году? ‒ Я уже зарезервировал билет с открытой датой. Как только закончим здесь, прямо отсюда полечу в Осло. Я редко езжу больше чем на две недели. Так что вполне укладываюсь в привычные рамки.

***

Ансель выглядел неплохо для человека, который накануне в одиночку употребил приличную дозу алкоголя. Я застал его перед раскрытым шкафом с задумчивым выражением лица. ‒ Ясь, что мне надеть? Единственный костюм, что у меня был, испорчен. ‒ Эндлер упоминал дресс-код? ‒ Нет. ‒ Значит, оденься, как тебе удобно. В разумных пределах, естественно. Скорее всего, ужин будет в месте, где жёсткого требования к одежде нет. ‒ А ты? ‒ Я не уверен, что у меня выйдет составить тебе компанию. Мне кажется, что я отравился. ‒ Я один не поеду! ‒ Ок, ‒ пожал плечами я. Я тоже умею манипулировать, хоть и не люблю этого делать. Ансель отошёл от шкафа и сел в кресло, обессиленно там расплывшись. ‒ Но Джон расстроится. ‒ Безусловно. И вообще, это некрасиво. Он деловой человек, и его время расписано. ‒ Я боюсь один. ‒ Ты и в Америку боялся лететь. ‒ Я был не один! ‒ Арс, это всего лишь ужин. Не брак, не контракт, не сложный фотосет. Тебе после работы с Милорадовым вообще всё должно быть по барабану! Джон не выгонит тебя на мороз в перьях и стразах, не обольёт молоком или краской, не заставит стоять ни перед кем на коленях. ‒ Ну, да... Погоди, так это выходит у нас как бы свидание? ‒ Выходит. ‒ О, Господи, мне срочно надо себя привести в порядок! Ансель схватил огромный несессер и, гремя баночками, унёсся в ванну. Фух. Пусть занимается масочками и ноготками. А то эти копания в самом себе ничего хорошего не приносят, кроме сомнений. До шести я наблюдал, как Арсений носится по номеру, хлопая дверью ванной, копается в шкафу, подбирая образ, снова бежит в ванную, спотыкаясь о разбросанную обувь. В промежутке я заказал и запихнул в него обед, жалея, что нет возможности отвлечь его, выведя в парк. Но я якобы отравился, и моя излишняя бодрость выглядела бы подозрительной. От обеда я отказался по той же причине, поэтому когда в 17:30 за нами прибыл Оливер, был рад. Жрать хотелось невыносимо. Я извинился перед Оливером, сославшись на своё состояние, и выразил надежду, что Ансель прибудет назад не позже 22:00, в целости и сохранности. Оливер меня в этом уверил, пожелал выздоровления и забрал трепещущего Анса. До десяти я свободен, теперь можно заняться личной жизнью. Личная жизнь постучалась ко мне в номер ровно в 18:00 и с неудовольствием наблюдала, как я натягиваю обувь и ищу куртку. В номере был ужасный бардак, убрать его я просто не успел. ‒ Куда идём? ‒ На твой выбор: центр Рокфеллера, Эмпайр Стейт Билдинг или Бруклинский мост. Центр Рокфеллера, конечно, лучше всего посещать на закате, и мы уже опоздали. Но всё равно оттуда вид потрясающий. С него видно, кстати, Эмпайр Стейт Билдинг. Бруклинский мост очень атмосферный, тебе понравится. ‒ Давай мост. Я хочу не просто посмотреть, но и пройтись.

***

‒ ... конкретно этот уникальный висячий мост был построен в 1883 году и соединяет Манхэттен с Бруклином. Я смотрел на Игоря, увлечённо рассказывающего мне о мосте, в центре которого мы стояли. Он был таким красивым! Возможно, существуют и более привлекательные люди, но в моей вселенной он ‒ эталон, идол, бог. Ветер трепал его чудесные волосы, и мне хотелось туже затянуть на нём шарф. ‒ Ты меня слушаешь? ‒ Да. Очень, ‒ невпопад сказал я. ‒ У тебя такой вид, словно сейчас изо рта потечёт. ‒ Тебе идёт Нью-Йорк. ‒ В смысле? ‒ Ты очень органично в нём смотришься. Твой масштаб, понимаешь. В наших ебенях ты словно чужеродный элемент. Как дорогая иномарка рядом с облупленной хрущёвкой. Лучше ты бы смотрелся разве что на фоне фьордов. Игорь отвернулся, глядя на тёмную воду, что тяжело плескала внизу. Я любил его в этот момент так сильно, что у меня неровно и сильно сжималось сердце. ‒ Не надо, Ясь, ‒ Милорадов повернул ко мне голову и смотрел с мукой на лице. ‒ Это дурно закончится для нас обоих. ‒ Если закончится. Ведь именно от нас зависит, как долго это будет длиться. Моё "всегда" актуально. Милорадов поджал свои лукавые губы. ‒ Как ты не понимаешь, что давая мне надежду, ты рушишь моё самообладание?! ‒ Но что в этом плохого? ‒ я понимал, что Игорь имеет в виду, но так же я понимал, что я никогда не предам. Как донести это до него? Как доказать?! ‒ Я тебе не верю! Не верю, понимаешь! И рано или поздно ты уйдёшь, забирая последние крохи того, что я ещё могу чувствовать, разрушая меня до конца! ‒ О, Господи! ‒ Да не уйду я от тебя! Я тебя люблю! Люблю, понимаешь! ‒ закричал я. ‒ Любовь не для мужчин. С мужчиной можно трахаться, можно сотрудничать, работать, можно дружить! Но рано или поздно все они уходят к женщинам! Потому что им пора создавать семью, рожать детей, строить дома и сажать деревья! Ты такой же, как все! Ты такой же, как он! ‒ Как кто?! ‒ Как тот, что обещал любить меня, трахнул, а потом сказал, чтобы я не звонил ему, потому что у него свадьба через месяц и девушка беременная! Что я просто такой эксперимент. Ему было интересно. ‒ Нет у меня никакой девушки! И больше никогда не будет! И ты не эксперимент, ты любовь всей моей жизни! ‒ Не верю! Мы орали, махали руками. Милорадов злился, я на него надвигался, а он отступал. На нас смотрели люди, но мне было всё равно! Сейчас решалась моя судьба, и мне было плевать на чужие взгляды. Кто-то рядом вскрикнул, и Игорь словно очнулся. Его раскрасневшееся лицо замкнулось, он одёрнул пальто, затянул шарф и сказал холодно: ‒ Не звони мне больше и не приходи! Никогда! Уничтожив меня, Милорадов развернулся и быстро пошёл в сторону Манхэттена. Я застыл на миг, но увидев, как стремительно он удаляется, побежал за ним, схватил за плечо, пытаясь остановить. Игорь развернулся, раздул ноздри и ударил меня в лицо с размаху с такой злостью, что внутри меня что-то оборвалось. Отшатнувшись, я вцепился в поручни моста и закричал, пытаясь избавиться от рвущей сердце боли. Я долго стоял. Очень долго. Хотелось скрючиться, забиться в угол и скулить. Больнее мне было лишь однажды ‒ когда я узнал, что родители умерли и я теперь сирота. Ко мне подошла девушка и, тронув меня за плечо, спросила, не нужна ли мне помощь. Помощь мне была не нужна. Единственный, кто мне мог помочь, послал меня на хер и ушёл, напоследок ударив.

***

В гостиницу я вернулся замёрзшим, с мокрыми ногами, пройдя почти десять километров пешком. Всю дорогу я тупо и безнадёжно пытался дозвониться Игорю на мобильный, но он был отключен. Долго стучал в номер Милорадова, но тот не отзывался. Потом спустился на ресепшен, чтобы попытаться до него дозвониться в номер, но девушка-администратор сказала, что постоялец из этого номера выехал час назад. От этих слов во мне словно что-то обуглилось, умирая, и я молча ушёл к себе, открыл бар и начал вливать в себя всё подряд без разбора, пытаясь заглушить воющий на пепелище ветер. Ансель, вернувшийся со свидания окрылённым, нашёл моё пьяное тело на полу в гостиной.