Ты не тот

‒ Ты с ума сошёл?! Глаза Милорадова горели волчьим огнём, сильная рука сжимала воротник футболки так крепко, что он впивался в шею. Он искривил свои прекрасные губы, которые стоило использовать для поцелуев или стонов, а не для того, чтобы шипеть злобно. ‒ Думаешь, мне было легко признаться тебе, что ты мне не безразличен?! Думаешь, легко пускать в свою жизнь кого-то, когда собрал её по кускам? Думаешь, легко в моём воз... ‒ Эндлеру я нужен, как прошлогодний снег, Игорь! Опомнись! Он вляпался в Анселя, как пчела в мёд, и, говоря про "мы", я имел в виду, что завтра планирую прикинуться больным и никуда не ездить. Рука на моей одежде медленно разжалась, и Милорадов отступил, а потом молча ушёл. Я стоял у двери и медленно осознавал ситуацию. Это он что, рассматривал вариант, что Эндлер заинтересовался мной, и перед поездкой в госпиталь признался мне в небезразличии, чтобы я на богатенького мужика не повёлся? Кинул чувства, как собаке кость? Посчитал меня шлюхой продажной? Так, что ли? А потом, узнав, что мы с Ансом идём на свидание, подумал, что Эндлер купил нас двоих, как лот на аукционе? Заебись! Ах, ты сука! Продуманная, ревнивая, жестокая, эгоистичная сука! Догнав Милорадова в спальне, я толкнул его на постель и навалился сверху, подмяв под себя. Он пытался вырваться, брыкался, пинался, и мы некоторое время молча боролись. Потом он обмяк, уронил голову в подушку и сказал глухо: ‒ Слезь с меня, мне тяжело. ‒ Чего ты боишься? ‒ невпопад спросил я, но он меня понял. ‒ Если ты меня предашь ‒ я себя не соберу больше, Ясь. ‒ Я тебя люблю. Как я могу тебя предать? От моих слов Игорь окаменел, потом скинул меня одним ловким движением, вскакивая с кровати. ‒ Пошёл вон! Я лежал, смотрел на него и понимал, что не уверен, хватит ли мне сил покорить этот ледник. ‒ Мои чувства ни к чему тебя не обязывают. Я ничего от тебя не прошу. Я помню, "мы только трахаемся". Успокойся. ‒ Тогда зачем ты мне это говоришь? ‒ Просто, чтоб ты знал. Ты сказал, что я тебе не безразличен, поделился. Я тоже посчитал это возможным, хотя, насколько я понял, нас к признанию побудили разные мотивы. И ещё. Не манипулируй мной больше, даже если ревнуешь. Говори прямо. До меня медленно доходит, но я не настолько тупой, чтобы не понять, почему ты решился на откровенность. Милорадов отвернулся, скрестив руки на груди. ‒ Игорь? ‒ Я тебя услышал. ‒ Принимаю твои извинения. Взгляд серых глаз полоснул по мне клинком. Выебать бы его сейчас до криков, но у меня там Ансель негулянный. А оставлять мальчишку наедине со своими мыслями сейчас не стоит. Надумает себе всякой фигни. Да и мне надо переварить случившееся. Я, несмотря на манипуляцию и низкую оценку моей личности, даже не обиделся на Милорадова. Знал, что не будет легко, любил, сходил с ума, понимал, что причины для его закрытости есть и за несколько месяцев их не избыть. Я ещё и чувства свои на него выплеснул. Думаю, ударь я его в лицо, он бы так не психовал, как от трёх базовых слов, что составляют смысл нашей жизни. Надо дать ему время. Это стоило осмысления. ‒ Ты со мной завтра пройдёшься по городу? ‒ переключил я тему. ‒ Когда я отправлю Анселя на свидание? ‒ У меня много работы, ‒ буркнул Игорь и отвернулся. Я валялся на его кровати, являя очевидное желание в виде крепкого стояка. Хотелось пристроить Милорадова на себя и драть до чёрных кругов перед глазами, вскидывая бёдра, нанизывая его так, как он любит. И всё ради того, чтобы поймать тот миг, когда его лицо расслабляется, он опадает на меня, становясь открытым и умиротворённым, и мы ещё соединены. И в этот момент он принадлежит мне полностью: от светловолосой макушки до узких ступней, которые я давно хочу облизать, но каждый раз он начинает пинаться и требует ему вставить. ‒ Ты ведь бывал здесь, а я нет, ‒ сказал я. Голос был хриплым. Надо заканчивать с разыгравшейся фантазией. ‒ Вдруг я потеряюсь, и меня заберут в зоопарк. Милорадов вдруг заржал, расслабляясь. ‒ Хорошо, животное! Завтра в шесть. Обувь удобная, одежда простая. ‒ Спасибо. Когда я выходил, в спину прилетело: ‒ Придёшь вечером. В десять. И не опаздывай.

***

Мы с Анселем бродили по улицам заснеженного города совершенно бессистемно. Просто шли, заходили в магазины погреться и поглазеть, несколько раз пили кофе, поужинали в небольшом уютном итальянском ресторане, где была открытая кухня, повара перекликались, шутили, пританцовывали. Мы пили вино, ели пасту и глазели на эту простую, но насыщенную эмоциями жизнь. ‒ Ясь, почему мы другие? ‒ наблюдавший за подвижными итальянцами Ансель повернулся ко мне. ‒ Что ты имеешь в виду? ‒ Мы закрытые, хмурые, серьёзные, ‒ он пошевелил пальцами в воздухе, пытаясь сформулировать точнее. ‒ Знаешь, нет лёгкости бытия. ‒ Зато наша улыбка дороже стоит, потому что мы дарим её действительно близким людям. И потом какая лёгкость, солнце моё? У половины здесь арендное жильё, у второй половины ипотека. Те же страсти, те же ссоры, те же проблемы. Разный менталитет заставляет нас реагировать по-разному, но оттого не делает наши чувства менее глубокими. Что сложнее, когда тебе плохо: смеяться или плакать? ‒ И то, и то ‒ сложно, ‒ чуть подумав, резюмировал Ансель. Я видел его и плачущим, и смеющимся, и, увы, не всегда по хорошему поводу. ‒ Вот! ‒ Знаешь, между нами всего два года разницы, но ты словно взрослее меня на целую жизнь. ‒ Мы тоже с тобой разные, что не делает кого-то из нас плохим, а кого-то хорошим. В наивности восприятия есть своя незамутнённая, деликатная и хрупкая красота. ‒ Ясь, Джон, он... мне очень понравился. ‒ Я рад. Ансель опустил глаза и закусил губу. ‒ В чём дело, Арсюш? ‒ Тебе совсем всё равно?! ‒ вот дурачок... Сейчас надо осторожненько. Ансель не Милорадов, в глаза лепить правду нельзя. Я накрыл холодную узкую руку Арса своей горячей ладонью. Рука дрогнула, Арс развернул кисть и прихватил моё запястье пальцами, словно утопающий. Я чуть сжал эту дрогнувшую руку, давая понять, что он не один со своими эмоциями. Сказал мягко, ловя взгляд и фиксируя его на себе. ‒ Другое. Я рад как раз потому, что мне не всё равно. Ты близкий. Но да, я не ревную, потому что люблю тебя не интимно-близко, а как брата. Если я сейчас пойду у тебя на поводу ‒ я тебя сломаю. Тебя надо любить, сильно любить, так, как ты этого заслуживаешь. А я не могу тебе этого дать. И рано или поздно тебя это разрушит. И потом. Первая влюблённость зачастую сложена из мнимой привлекательности объекта. ‒ Это как? ‒ глаза Арса были широко распахнуты. Птенчик. Воробушек. Обнять, обогреть, накормить. Если бы я был женщиной, у меня при взгляде на Анса, наверно, молоко бы прибывало. ‒ Когда ты выдумываешь себе образ и влюбляешься в него. И эта влюблённость мешает тебе разглядеть, какой человек на самом деле. Я влюбился в девушку, и мы встречались два года. Это была та самая первая влюблённость, которая запоминается на всю жизнь. Когда угар прошёл, когда я смог удовлетворить свою страсть, я понял, что она совершенно другая. Не хуже и не лучше, просто другая. ‒ А что было, когда ты понял? ‒ Я для неё тоже, наверное, оказался совсем другим. И мы спокойно расстались. Она уехала в другой город. Мы общаемся. И знаешь. Я за время нашего виртуального общения узнал её больше, чем за то время, что мы провели вместе. Нам не мешали чувства, которые слепят. ‒ Но если ты не даёшь даже шанса, то как я могу понять, тот ты или не тот? ‒ В силу бо́льшего опыта я говорю тебе об этом прямо, помогая избежать боли и разочарования. ‒ Ты не убережёшь меня от этого! ‒ Не уберегу. Но я хотя бы не буду виноват в этом. ‒ И что мне делать? ‒ Ты зациклился на мне. Попробуй посмотреть по сторонам. Тот же Джон, вот он тебе подходит. ‒ Почему? Ты видел его час, не больше. ‒ Потому что он совершенно очевидно в тебе заинтересован. И не только твоей внешностью, хотя, безусловно, первичный интерес, вспышка, были вызваны именно ей. Он заинтересован в тебе, как человеке. ‒ Как ты понял? ‒ По тем вопросам, что он задавал. Про семью, про учёбу, про планы на будущее. По мимике, по бессознательному, что двигало им. Такие вещи видны со стороны. Дай ему шанс, Анс. ‒ Ты просто хочешь от меня избавиться! ‒ А вот это было больно, Ансель. Анс поднял на меня глаза. Если я называл его полным именем, значит, говорил серьёзно. ‒ Прости... Мне так странно. Я чувствую себя ветреным, неверным, продажным, расчётливым, чёрт знает каким. Предателем. Признаюсь тебе в любви, а потом рассказываю, что мне нравится другой мужик. ‒ Что говорит лишь о твоей адекватности. Ты мог скрыть это, водя нас обоих за нос, и стричь купоны. Ансель смешно сморщил нос, от чего его веснушки стали заметны. Я чуть сжал его нагревшуюся ладошку. Ему сложно, вот и кусается. Я не обижался. Киру от меня вещи похуже слышать доводилось, но он никогда не бил в ответ. Всегда находил слова, чтобы успокоить, объяснить, поддержать. ‒ Понимаешь, чувства не бывают чёрными и белыми. Мы иногда одновременно можем ощущать совершенно полярные эмоции. Важно не ругать себя за это, а осознавать, анализировать, делать выводы. Это и есть работа над собой, познание себя, определение пути. Не забывай, что мы люди, а не персонажи. Это персонажи в книжке или фильме могут быть абсолютным злом или абсолютным добром, в жизни так не бывает. Мы ‒ люди. А значит, мы имеем право на все оттенки и полутона эмоционального спектра, на то, чтобы быть неидеальными, неправильными, плохими. Потому что "плохо" ‒ тоже очень относительно. Ты в своём возрасте просто обязан совершать ошибки, колебаться, сомневаться. Это нормально. Более того, жалеть о принятых решениях тоже нормально. Передумать в процессе ‒ нормально. Сказать "да", а потом сразу "нет" ‒ тоже! Люди не табуретки. У них нет чётко фиксированных характеристик, как то, что табурет стоит на четырёх ногах и он из дерева. Переменчивость, умение подстраиваться под обстоятельства, гибкость психики, умение реагировать на внешние факторы, учиться делать выбор ‒ вот что свойственно человеку, особенно молодому, находящемуся в процессе становления личности. Неизменно лишь одно: прощать себя за ошибки, приняв за опыт и сделав выводы. А ещё всегда выбирать себя. Ты ‒ тот человек, который всю твою жизнь будет рядом. Родные, друзья, возлюбленные рано или поздно уходят, и мы остаёмся наедине с собой. И только от тебя зависит, насколько тебе будет комфортно в этом союзе. Анс осторожно вытащил свою руку из моей, отпил вина, поковырялся в тарелке. ‒ Я понимаю, почему тебе неинтересен... Я просто до тебя не дозрел. Со мной, наверно, скучно. Бля. Сейчас мне остро не хватало Кира. Он бы точно подобрал слова, которые помогли бы Арсу. ‒ У привязанности иногда нет логики. Мои чувства к Милорадову ‒ яркий тому пример. Они алогичны. Он же, сука, злобный скандинавский бог хитрости и обмана. Таких вообще никто любить не должен. Но мой здравый смысл и чувство самосохранения дали сбой. ‒ Я усмехнулся. ‒ Это когда дело касается не нас, мы становимся мудрыми и дальновидными. А в личной жизни дурим и ошибаемся, как подростки. И мне с тобой не скучно. Мои чувства к Милорадову стоит отнести к парадоксальным, а не к логическим. Зал потихоньку пустел, Ансель глубоко ушёл в свои мысли, налегая на вино, и я, поняв, что пора сворачиваться, попросил счёт. ‒ Пройдёмся или поймаю такси? ‒ Такси, если можно. Я устал. ‒ Хорошо. Жёлтую машину мне удалось поймать на удивление быстро. Ансель действительно устал и уже в такси привалился ко мне и уснул. Будить я его не хотел, поэтому просто принёс в номер, как принцессу. Персонал гостиницы деликатно нас проигнорировал. В номере Анс раскрыл на меня мутные глаза, пока я вытряхивал его из джинсов, улыбнулся и снова уснул. Пить ему не стоит. Он под волнующий разговор опустошил почти целую бутылку сухого красного вина, и его откровенно развезло. Надо будет поговорить с ним завтра. Этим могут воспользоваться.

***

Я принял душ, порылся в шкафу, выудил чистые штаны и футболку и активировал телефон. Была половина десятого. Выйдя в гостиную, набрал Кира. ‒ Вас там миллиардеры, что ли, всех разобрали? Ладно Ансель, Милорадов тоже, но ты-то мог бы и почаще дяде родному звонить. Последний раз я не звонил, а написал про спасение нами Джона Эндлера и про то, что ко мне приходила его СБ. ‒ Прости, замотался. ‒ Как прошла встреча с Эндлером? ‒ Как я предполагал. Он в Анселя вляпался по самые уши. ‒ Это хорошо. Мне по нему пришло несколько предложений, я всем вежливо ответил, что вычитаю и отпишусь. Пока с Эндлером ситуация не конкретизируется, никому отвечать тогда не буду. ‒ Да. У нас завтра с ним ужин, с которого я планирую свинтить. ‒ А Ансель что? ‒ Рвётся между мной и новой симпатией. ‒ А она есть? ‒ Да. ‒ Что ж, скрестим пальцы на удачу. А ты? ‒ Что я? ‒ Ты понял. ‒ Милорадов подумал, что Эндлер клюнул на меня, и перед поездкой к нему в госпиталь признался, что я ему небезразличен. ‒ Продуманная сука. ‒ Так я ему и сказал. ‒ Но тебя это не отрезвило? ‒ Ни на миг! Хочу его до рези в яйцах. Всего. Вместе с сучностью. Кирилл вздохнул. ‒ Что делать будешь? ‒ Приручать, завоёвывать, трахать так, чтоб на сторону не смотрел. Я не так, чтобы обольститель. Шансов у меня немного. ‒ Но они есть. Только вот будешь ли ты рад, если всё же добьёшься своего... ‒ Буду!

***

В десять я стоял у номера и стучал в дверь. Игорь, открывший мне, некоторое время стоял в проходе и просто смотрел на меня. Так, словно видел впервые: прошёлся по лицу, задержался на плечах, вздохнул на груди, скользнул по животу, усмехнулся на эрекции, оттягивающей трикотажную ткань штанов палаткой, вернулся к лицу и уставился в глаза: пытливо, цепко. Словно ждал от меня каких-то слов. Ну я и ляпнул: ‒ Кто обидел тебя так, что теперь за это расплачиваюсь я?