Ты не тот

Очнулся я в постели. Тело словно одеревенело, и я завозился, но ощутил неправильность. Застыв, огляделся. Больница! Запах лекарств, размеренный писк кардиомонитора. Одна рука была привязана, и из вены на сгибе локтя торчала канюля спрятавшейся внутри иглы, судя по специфическим ощущениям ниже пояса, у меня ещё и катетер в члене. Что, блядь, происходит? Как я тут оказался? Я вновь завозился, пытаясь разогнать застоявшуюся лимфу и кровь. ‒ Ясь! Надо мной склонилось уставшее лицо Анселя. Он был встрёпанный, бледный, губы искусаны. ‒ Что случилось, Арсюш? ‒ Я нашёл тебя в номере на полу. Ты был бледный, синюшный даже, и пульс еле-еле прощупывался. Хорошо, что я пришел с Оливером. Он вызвал скорую. Я не мог. Ничего не мог, только истерил, как тряпка! Они сказали, что у тебя сильнейшая алкогольная интоксикация, угнетённая функция сердечного ритма и дыхания. Зачем ты так напился?! Это из-за Милорадова, да? Я пытался его найти, стучался в номер, звонил, пока ждал скорую. Мысль о Милорадове была странной. Словно трогаешь обколотое анестезией место: вроде есть ощущения, но тупые, отстранённые. ‒ Он тут ни при чём. Это я себе нафантазировал лишнего. ‒ Ясь, ты мог умереть! ‒ Прости меня, Арсюшка. Я тебе свидание испортил. ‒ Дурак! Анс вдруг прижался ко мне и зарыдал. Я попытался его успокоить, гладя свободной рукой по спине, но он лишь сильнее вжимался в меня. Подошедший сзади Оливер мягко, но настойчиво отцепил от меня Анса, усадил его в кресло, заставил принять таблетку. Анс запивал её, всхлипывая, и я слышал, как зубы стучат о стекло. Выпив лекарство, Ансель обнял себя руками, и Оливер накинул на него плед, что-то негромко говоря. Анс не слушал его, просто смотрел застывшим взглядом на меня. Мне стало невыносимо стыдно. Оливер всё же достучался до Арса, и когда тот кивнул, отошёл ко мне. Встал так, чтобы заслонить от Анселя. ‒ Вы нас испугали, мистер Вьязьминов, ‒ в голосе не было упрёка. Лишь констатация факта. ‒ Простите, я... Я не прав, я не хотел. Этого больше не повторится, ‒ я попытался выглянуть из-за Оливера, чтобы посмотреть, как там Ансель, он подозрительно затих. Но Оливер тронул меня за плечо, поймал взгляд и твёрдо тихо спросил: ‒ Мне важно знать ‒ это была попытка суицида? ‒ О, Господи! Нет! Я просто не рассчитал дозу алкоголя. Пью редко, на самом деле, и смешал всё подряд. ‒ Хорошо, ‒ кивнул Оливер. ‒ Ансель был перемещён в квартиру мистера Эндлера на Пятой авенью. Там нам будет проще соблюдать его безопасность. Номер в гостинице оставлен за вами и будет ждать столько, сколько потребуется. ‒ Благодарю. ‒ Все расходы мистер Эндлер взял на себя. Он рад, что у него есть возможность вернуть вам долг за своё спасение. А я то как рад. Интерьер в палате был лучше отельного. Реанимация моей туши стоила немалых денег. Не говоря уже о том, до какого состояния я довёл Анселя. Бля, ну и натворил я дел! ‒ Джон в соседней палате, ‒ невесело усмехнулся подошедший Ансель. Я всмотрелся в него, и мне показалось, что он повзрослел. И немного пришёл в себя. Нет больше этого пустого взгляда. ‒ Это удобно. ‒ Арс, прости меня, ‒ с чувством сказал я. ‒ Я не имел права так себя вести в отношении тебя. Ты под моей ответственностью, а я так облажался. Прости! Этого больше не повторится. Я немного отлежусь и... ‒ Я тоже не ребёнок, Ясь, ‒ перебил меня Ансель, он мял тонкие пальцы, очевидно давя в себе чувства. А потом сказал обиженно, противореча сам себе: ‒ Ты меня напугал! ‒ Прости, солнышко. Я так больше не буду. Правда! Клянусь! ‒ Обещаешь? ‒ Да! ‒ я даже дёрнулся, желая вскочить и обнять Арса, успокоить не только словами, но и физически: обогреть, спрятать, утешить. Но Оливер придержал меня, надавив на плечо. Мотнул головой, когда я поймал его взгляд. ‒ Мистер Пьеров, теперь вы позволите ввести себе успокоительное и ляжете спать? Мистеру Вьязьминову ничего больше не угрожает, ‒ мягко сказал Оливер, и меня отпустило. Мой мальчик в надёжных руках. Ансель посмотрел на меня со смесью упрёка и радости, кивнул и ушёл куда-то с вызванным Оливером медбратом. Когда дверь закрылась, Оливер посмотрел на меня совсем другим взглядом: собранным, жёстким. ‒ У вас был гипертонический криз и предынфарктное состояние. Вас спасло лишь то, что мы вовремя оказались в номере. Ансель не знает истинного диагноза. Он очень близко принял к сердцу ваше состояние, и я взял на себя смелость не вводить его в курс реального положения вещей. Твою мать! ‒ Спасибо! ‒ это единственное, что смог выдавить я из себя, утопая в чувстве стыда и осознания, какой же я дебил! Прав Милорадов, я дурак малолетний! ‒ Вы поддерживаете мои действия? ‒ вкрадчиво спросил Оливер. Думаю, ему моё одобрение нахрен не сдалось, но он соблюдал протокол вежливости. ‒ Да! ‒ Я рад. Вам предстоит неделя интенсивной терапии. Вас спасли молодость и крепкое здоровье. ‒ Я думаю, меня спасли вы с Анселем, ‒ улыбнулся я. Я был благодарен этому сложному, жёсткому человеку за Арса. ‒ После вашего появления в жизни моего шефа, постоянно кто-то кого-то спасает, ‒ неожиданно улыбнулся мне Оливер в ответ. ‒ Ваш дядя ожидает вашего звонка, я поговорил с ним, так как Ансель был не в состоянии, ввёл в курс дела. Он крайне трезвомыслящий человек, хоть его английский ужасен. Сейчас вам принесут телефон. Им нежелательно долго пользоваться, в палате чувствительное к излучению оборудование. У вас будет всего пять минут на разговор. ‒ Хорошо, спасибо! ‒ выдавил я. Дядя меня убъёт!

***

‒ Ясь? ‒ Привет, Кир. ‒ Господи, я думал больше тебя не услышу! Что случилось?! ‒ Хрен знает. Говорят, допился до комы. ‒ Допился?! ‒ Я перенервничал, Кир. ‒ Милорадов?! ‒ Нет. ‒ Точно? ‒ Точно. ‒ Ладно, лично поговорим. Я скоро буду. Чувствую, ты мне недоговариваешь. А проще говоря, пиздишь, как дышишь. ‒ Мне нельзя волноваться, Кир. ‒ Я это учту, когда буду тебя пороть.

***

Эндлера выписали на следующий день. Он заглянул ко мне перед выпиской, пожал руку и пожелал скорейшего выздоровления. Ансель торчал у меня по полдня, и выгнать мне его удавалось только под предлогом того, что я устал и хочу поспать. Спасибо Оливеру, он следил, чтобы Арс пил, ел и принимал лекарства, нормализующие режим сна. Кир прилетел вечером и позвонил мне уже из гостиницы. Поселился в моём номере. Утром третьего дня моего пребывания в больнице в палату ворвался Кир: измотанный, серый, похудевший. Он долго обнимал меня, а потом отстранившись, придвинул кресло и сел рядом. ‒ Нотации будешь читать? ‒ Нет. Просто хочу, чтоб ты знал: кроме тебя, у меня никого нет. И если тебя не станет, я не знаю, как буду дальше жить. Ты много лет был тем, ради кого я вставал, ради кого работал, ради кого рвался наверх. ‒ Прости меня, Кир. ‒ Мне не за что тебя прощать, ты ведь не делал этого намеренно. А теперь я хочу знать причину, по которой мой непьющий двадцатилетний племянник, у которого здоровье, как у быка, допился до комы и предынфарктного состояния. ‒ Я оказался очень впечатлительным человеком, дядь. ‒ Всё же Милорадов... ‒ Я не считаю его виноватым. ‒ Убью эту суку! ‒ Нет! ‒ Ясь! ‒ Кир, я прошу тебя! Прошу! Мне больно. Очень! Но это мои чувства. Мои. Я выбрал, что чувствовать, не Милорадов! И если из мести ты просрёшь хорошего специалиста, благодаря которому наша студия растёт и развивается ‒ ты никому не сделаешь лучше. Он ничего мне не сделал. Это я, дурак влюблённый, нафантазировал себе лишнего! Я виноват, я, понимаешь! Он ведь меня предупреждал, он ничего мне не обещал! ‒ сумбурно кричал я. Да, Милорадов сделал мне больно. Но лишь потому, что я это ему позволил. Я люблю его независимо ни от чего, и винить его в своих чувствах ‒ низко и незрело. Сердце затрепыхалось где-то в горле. Я сглотнул, закрывая глаза. Кардиомонитор запищал тревожно, и в палату вбежали медики, один кинулся ко мне, вводя что-то в вену, второй начал выталкивать Кирилла из помещения. Мне казалось, что я очутился в каком-то низкосортном мексиканском сериале, вроде "Убогие тоже плачут". Сюрреализм. Здоровый дуболом вроде меня чуть не умер от разбитого сердца, потому что его послал любовник. Мне нестерпимо захотелось прикрыть глаза и заснуть, чтобы проснуться у себя в комнате в зажопинске и подумать: "Хуета какая!" ‒ чтоб после пойти на кухню пить кофе и ржать с Киром над приснившимся. Но единственное, что я мог себе позволить - это провалиться в уютную манящую темноту.

***

Бледный Кир глядел на меня виновато. Его пустили в палату на пять минут и сказали, что если он ещё раз доведёт меня ‒ не пустят до выписки. ‒ Яська, прости меня. ‒ Дурак ты, дядька. Ты-то тут причём? Это я, идиот впечатлительный. ‒ У тебя никто не виноват, кроме тебя. ‒ Так и есть, ‒ я пожал плечами. ‒ Ты Анселю меня не сдавай, ладно? А то его сегодня в палату к тебе не пустили, так он такой скандал закатил. ‒ Ансель в боевой трансформации? О, Господи! Не сдам. Ты мне дорог! ‒ Ага. Страшнее только этот его цербер ‒ Оливер. Как глянет, так сердце в пятки проваливается! Держись, племяш! ‒ Иди уже, страдалец. И ты это, Кир, присмотрись к Эндлеру, хорошо. ‒ Конечно. Я сегодня приглашён к ним на ужин. ‒ К ним? ‒ Да. Стыковка произошла. Я почувствовал, как у меня сползла с плеч гора. Ответственность за Анселя не ощущалась, пока не спа́ла. Мне стало легко, словно я пушинка и вот-вот взлечу. ‒ У тебя одурело-счастливый вид, ‒ захихикал Кир. ‒ Я даже не ожидал, что так парюсь по поводу Анса, ‒ признался я. ‒ Теперь ты меня понимаешь? Мне с тобой не легче. ‒ Понимаю. Теперь понимаю. Дядь, ты прости меня, пожалуйста. За всё. Я не хотел тебе такое устраивать. Оно само как-то так получилось. ‒ Это ты меня прости. Я не должен был тебя трепать тут, в больнице. Но я так испугался, что растерял всю свою мудрость. А насчёт твоей ситуации с Милорадовым расскажешь сам, если захочешь. Помни только одно: все мы проходили через боль. Главное, что ты жив. Остальное решаемо.

***

Светящийся Ансель сказал, что остаётся в Америке. Эндлер сейчас занимается его документами и визой мамы и сестры. ‒ А как учёба? ‒ Я поступлю здесь. Буду учиться. Спросил о работе, но Джон устроил мне такую истерику, что я больше об этом даже заикнуться боюсь. Он как видит фото, где я стою перед тобой на коленях, зубами скрежещет, ‒ хихикнул Арс. ‒ Ты счастлив, Арсюш? ‒ Очень!

***

Перед выпиской ко мне заглянул Оливер. ‒ Мистер Вьяз… ‒ Зовите меня Ясь, Оливер. ‒ Йась, ‒ покатал неудобное слово на языке Оливер. ‒ Ок. Так вот, Йась. Доктора рекомендуют вам постепенно возрастающую кардионагрузку. И я подумал, что это можно совместить с началом обучения. ‒ Вы до сих пор желаете видеть меня среди своих людей? ‒ удивился я. ‒ Да. ‒ Ансель постарался? ‒ Я учёл и его пожелание тоже, ‒ уклончиво ответил Оливер. Что-то он мне недоговаривает. Тоже... Кто же пожелал ещё, чтобы я остался здесь? Явно не Эндлер, тот будет только рад, если я испарюсь из жизни его драгоценного ангела. ‒ Но вы и сами по себе мне интересны. Мне нравится ваша адаптивность, умение реагировать в стрессовой ситуации, ваше базовое образование. Ну, да. Последнее я похерил, и придётся корпеть над учебниками, чтобы к лету сдать сессию. А умение держать стресс у меня просто запредельное. Ссора с Милорадовым это явно показала. ‒ Вижу ваше скептическое выражение лица. Но я умею понимать, где личное, а где профессиональное. Мистер Перов откачал неизвестного для него Джона с хладнокровием работающего не первый год медика, а над вами рыдал и трясся, даже пульс от ужаса нащупал не сразу. Никто не идеален, и, учитывая вашу специфику, мы сможем подобрать вам работу, которая полностью раскроет ваш потенциал. Вензеля бы писать этим языком. Я ведь серьёзно задумался над предложением.

***

Кирилл, который пришёл на выписку, сам начал разговор, пока мы ждали лечащего врача. ‒ Ясь, тут такое дело. Думаю, тебе было бы неплохо попробовать. Здесь. ‒ А ты? Как ты без меня? ‒ Врать не буду, я без тебя не очень. Но помнишь, как мы решили, что если Анселю предложат контракт на работу, то мы не будем его удерживать, а наоборот, всячески поддержим стремление к переменам. ‒ Да. ‒ Чем ты хуже Анселя? Родители, а я считаю тебя своим ребёнком, должны вовремя отпустить дитя, как бы они ни были привязаны. Потому что привязанность в данном случае ‒ ничем не оправданный эгоизм. ‒ А если у меня ничего не выйдет? ‒ Я буду ждать тебя дома. Ошибки и неудачи ‒ это опыт. Причём более ценный, чем успех. Успех нас ничему не учит. Да и за Анселем присмотришь первое время. Эндлер не вызывает у меня нареканий, но мало ли... И я решился.