Лекарство

Абсолютно черное тело Так люто, к черту немело.

Человек за человеком — бесконечная цепь из плоти и гнили, сплетенная вокруг одного доктора. Все это — привычное дело на войне, но почему запах крови так рьяно стоит перед носом, не давая вдохнуть, а пальцы дрожат, стоит взять в них скальпель? Может, потому что этого никто не ожидал? Выдернутый с учебы, как цветок из горшка, и брошенный за несколько сотен километров от города, в котором учился. Мори явно не представлял, что жизнь его, а уж тем более начало карьеры, станут такими: среди кучи солдат с горами бинтов и криками. Лазарет этим похож на сумасшедший дом, и если поначалу Мори еще хоть как-то удавалось переварить тяжелый характер начальства и бойцов, вместе взятых, то сейчас сделать это на трезвую голову не выходит, тем более когда в очередной раз в руках оказывается чужая жизнь. Огая трясет до желания перевязать себя веревкой и заткнуть себе же рот. От умелого студента, возомнившего себя лучшим врачом на факультете, не остается и следа — только худой силуэт и опрокинутый поднос с грязными бинтами. Из старого шкафа понемногу исчезает опиум — его прописывают в качестве обезболивающего, но Огай лечит им вовсе не тело. Душа — вот что надо собирать по кускам опиумным швом бережно, долго, расстегивая рукав черной рубашки. Ранить кожу, чтобы уцелел разум, и пачкать кровь, дабы привести себя в чувства. Всего лишь помощь, потому что даже наркотик будет приятнее многих людей. Здесь, в небольшом кабинете с койкой и несколькими полками, среди раненных и на редкость глупого руководства, он начинает свой врачебный путь. Резко, словно теряя хоть малейший шанс полностью предвидеть происходящее, и пагубно, потому что сам факт войны для него, как для доктора в первую очередь, отвратителен. Вдобавок, идеалисты никогда не вели тихую, спокойную жизнь, и Мори здесь — не исключение вовсе. Белый халат среди кучи офицеров, кричащий о том, что стоило отменить нападение, и кричащий с того момента, как это еще реально было сделать. Вот только резкость характера после нескольких таких крупных ссор и угроза оказаться на улице затихает, оставляя узнику душевную злость и пагубную привычку. С опиумом лазарет не кажется таким отвратительным, а изуродованные тела вновь представляются как материал для работ, личное портфолио. Сам же Мори здесь — сродни богу, решающему, кому даровать жизнь, а у кого ее отобрать. Вот только за эту возможность он платит отсутствием обезболивающих и ужасной тошнотой по ночам. В углах кабинета тени пляшут ярко, с необычайным рвением. Забрать они норовят пациента, тянут к нему свои черные, пропитанные гнилью лапы, а Мори только скальпель возвращает в руку и вцепляется в и без того истерзанные губы. “Лекарство” способно лишь притупить волнение, но никак не избавиться от него полностью. Вздох. Приходится задержать дыхание, чтобы действительно начать. Так руки трясутся намного меньше. Не врач он уже вовсе — разве что черный доктор, и цель его не спасать и выхаживать, отправляя с миром, а вытаскивать из лап смерти и посылать обратно в ад. Он проводник, к какому должны обращаться с милостью, едва ли не всевышний, пусть и в старой форме и с немытой головой. Таким “человеком” мнит себя сам доктор, окидывая взглядом пустые ампулы. Только так можно выжить здесь, в эпицентре. Внимание медленно возвращается к пациенту.

*****

Ночи в лазарете кажутся адом. И не только от того, что вдалеке слышны выстрелы. Огай кутается крепко в старое, хлипкое одеяло. Оно не греет совсем тонкие кости, обтянутые бледной кожей, не бережет хрупкость людского сна: Мори крупно вздрагивает снова, крепче кутаясь в кусок ткани, и встает ногами на ледяной пол. Кажется, что в такой холод должен идти снег. Или же. . .его трясет, потому что эффект сошел на нет? Без разницы, в туалете начинает шуметь вода. Мори греет руки в раковине, рассматривая собственное отражение в зеркале: впалые щеки, черные круги под глазами и совсем безжизненный взгляд. Кажется, таким он стал только здесь. Невыносимо. Вновь коридор с мертвой тишиной, пара палат и собственный кабинет — личный котел в этом гребаном аду. Огай хватает новую ампулу, скинув с себя одеяло напрочь. Оно лишь помешает, лишь заберет тепло, которого итак не хватает, а опиум. . .опиум ненадолго спасет. На ночь точно. Даже дрожь в руках не мешает вскрыть ампулу и заполнить шприц ее содержимым. Даже если бы Мори делал это без рук, зубами, все равно бы получилось. Вдох. И, кажется, становится немного легче: предвкушение всему виной. То сладкое, приторно приятное чувство, сопровождаемое отсутствием трясучки и тошноты. Наконец, Мори позволяет себе расслабленно выдохнуть и рухнуть на стул. Кажется, собственная жизнь перестает ускользать от рук, а веревки мнимого контроля над людьми ложатся в ладони. Он засыпает так, в кабинете, наблюдая за тенями в пыльных углах. Засыпает с мыслями о том, как в старые занавески ярко светит луна и как тихо выпадает из рук шприц, который бьется о пол и наверняка дает остаткам “лекарства” вытечь. Только так Огай может успокоить выгрызающую изнутри злобу и сжимающиеся вокруг его шеи собственные амбиции. Остается лишь разобраться с ранеными, но это будет утром. Все это — проблема утреннего Мори.