Лекарство

Я планов настроил, но тут вдруг Богу стало смешно

— Ну, и что ты тут развалился, а? Мори, подъем! — Одна из медсестер тормошит медика за плечо, ругаясь под нос. — Мори, ну, еб твою мать! — Борчит она под нос, но понимание, что доктор так просто не проснется, появляется быстрее, чем новый порыв ругательств. Дама вздыхает: с тех пор, как их старый врач сменился этим недостудентом, все пошло не так. Пусть в самом начале он и был приветлив, сейчас от его прежних манер осталась только та улыбка, да и редкое «спасибо за помощь», и как бы ни был он талантлив, наглость несказанно раздражает. Звон от пощечины отдается в стекле бутыльков и крепкости стен кабинета. — Ты рехнулась? — Тут же рычит Огай, мертвой хваткой вцепившись в запястье. В широко распахнутых красных глазах читается непонимание, но женщина, как ни в чем не бывало, заканчивает свою бурную речь: — Мори, у тебя рабочий день начался два часа назад. Какого черта ты тут прохлаждаешься? — Вещает она как старое радио, а у Огая, если честно, сил слушать этот бубнеж нет. Совсем нет. Потому он поддается ее словам и, пошатнувшись, поднимается с места. Выглядит, конечно, не лучше, чем покойник, но вариантов особых нет, верно? Косметику и лаки для волос сюда уж точно никто не завез. Он поправляет в край мятую рубашку и зачесывает грязные волосы назад, бросая на даму недовольный взгляд. Ну, как, бросает — буквально сверлит ее опухшими глазами, невольно поджав губы. Еще посторонних тут не хватало с утра, да и какого черта она себе подобное позволяет? Влепить пощечину? А дальше что? Будет как нашкодившего ребенка в угол ставить? Мори хочется разрычаться на нее и выставить за дверь, хочется поднять руку в ответ за такую наглость, но будет ли в этом смысл? Вряд-ли. Потому он тянется к столу с разбросанными листами, аккуратно закрывая стекло от ампул. — Да, все-все. Иди уже, — фыркает Мори, когда голова все же решает включиться, а стоит женщине действительно покинуть кабинет — Огай валится на пол и хватается за мусорное ведро. В горле тошнотворный ком сидит. Хочется его выплюнуть, ну, или наконец, выблевать собственные органы. Так будет всяко проще, нежели продолжать тухнуть здесь. Мори закашливается резко, до рваных вздохов и чувства, будто крепко схватили за шею. Мори грычет как подзаборный пес, жмурясь до слез в уголках глаз, и цепляется за ведро так, что белеют пальцы. Голова раскалывается, ужасно тошнит, и будь проклята вчерашняя ночь. Да. . .сейчас она определенно будет проклята, но к вечеру он снова передумает. Почему? Да, потому что спасается здесь кто как может, а недовольство в сторону начальства до желания исполосовать лицо скальпелем Мори прячет за эйфорией — тем мгновением, когда скучный пейзаж за окном в виде пары деревьев и серых облаков не кажется столь отвратительным, а люди рядом — такими тупыми. Раскол той картины идеальной карьеры дается как-то уж слишком тяжело, и Мори, будучи человеком крайне упертым и своевольным, все же ломается под гнетом обстоятельств. А ведь с год назад он хотел устроиться в частную клинику, с год назад планировал наконец-то накопить хотя бы на хорошую съемную квартиру, а еще покататься по Японии. Сейчас все это кажется далекими, несбыточными мечтами, и видится разве что на дне ведра. Мори в очередной раз рвано вздыхает, вздрагивая всем телом от неприятного холода, и поджимает разодранные губы: сейчас бы обратно домой корпеть над учебниками, а не все это. Огаю хочется забурчать, мол «раньше было лучше», но такой чудесной возможности ему никто не предоставляет. Вместо этого в дверях опять появляется та дама, но на этот раз под руку с солдатом. Она сажает его на кресло, помогая занять менее болезненную позу. — Ранение в руку и ногу, — кратко произносит она, прежде чем снова удалиться из кабинета. Зачастую никто, кроме Мори и пациентов, здесь долго не находится, потому он даже не говорит ничего в ответ. Разве что кивает, поправляя перчатки, которые успел ранее выудить из шкафа рядом. — Что же. . .рассказывайте. Мне нужно отвлечь Вас на что-нибудь, пока буду вытаскивать пули.

***

Лекарств все меньше и меньше. День — отвратительно тяжелый, а ночь — и того хуже. Огай валится с ног в постель и кутается в двое одеял сразу — не факт, что поможет, но где-то в душе селится глупая надежда. Обезболивающие нужны пациентам, нужны солдатам, но какой в этом смысл, если, приняв их, эти люди снова возвращаются в ад? У Мори глаза закрываются, но все тело так колотит, что он банально не может заснуть окончательно. Еще бы достать, еще немного, в последний раз. Потом он обязательно стерпит эту дрожь, но день сегодня настолько паршивый, что хороша была бы даже такая маленькая награда. В свете луны из огромной комнаты Огай ускальзывает в коридор: он умело ступает по каждой доске, прекрасно помня, какая будет скрипеть, и также умело выуживает ключ от нужного шкафа у медсестры на входе в лазарет. Еще немного. Просто чтобы уснуть. Всего лишь уснуть. В кабинете ночью на редкость тихо — разве что собственное мычание немного сбивает это мертвенное спокойствие. Огай губы кусает привычно, тихо бурча, когда кусок кожи оказывается слишком большим и влечет за собой появление новой раны, и тянется к ящику с запакованными шприцами, коих тоже осталось не так много. Он все равно что пытается выжить и не сойти с ума здесь. Все равно, что пленный, ожидающий конца срока — смертной казни. Мори набирает жидкость из стеклянной емкости, рвано вздыхает, стараясь дрожь удержать и попасть иглой. А еще, кажется, рычит лишь больше: люди глупы и не бережливы, а еще экономны там, где не нужно жалеть монет. Он видел отчеты о тратах и видел, что на поступление заявлено куда больше медикаментов, чем есть на самом деле, но. . .не сейчас. Просто не сейчас. Он вновь тут, на этом стуле, разваливается и пусто глядит в потолок, словно считая трещины на нем. Он вновь видит дымку перед глазами и то, как мерцают мнимые огни, а еще знает, что это лишь иллюзия. Но только так можно обратно заснуть. Хотя злость кипит в жилах с готовностью выплеснуться наружу.