Марукайтим этот ваш чикуу

I.       — Смотри! Смотри, что ты наделал, ублюдок! — Романо в пылу эмоций раскраснелся похлеще своих помидоров. — Ты! — он в ярости указал на виновника пальцем. — Ты! Это ты во всём виноват!       — П-простите, я? — вздрогнул Канада.       Мэттью невольно сжался, словно стараясь слиться со спинкой стула. День, в который его наконец-то заметили, с каждой секундой становился всё ближе к тому, чтобы стать его последним днём.       — А кто же ещё?! — от того, с какой силой итальянец стукнул по столу, Канада подумал, что тот развалится. — Это твоё дьявольское изобретение забрало у меня брата!       К горлу Уильямса подкатил ком. В словах Романо была доля правды. Если бы он знал, если бы только подозревал… Он честно, честно не желал никому зла — тем более такому милому и жизнерадостному Феличиано. Но, увы, что теперь оставалось делать? Он нервно сглотнул и предпринял слабую попытку оправдаться:       — На самом деле она… пи… это было придуманно греческим иммигрантом! Может быть, тебе сто́ит направить свой гнев, — глаза Романо сверкнули чистейшей ненавистью, и Канада спешно добавил, — совершенно справедливый гнев! На Грецию, а не на…       — Греция своё получит, когда я смогу его разбудить, — с очаровательной улыбкой босса мафии заверил Романо, — ну а пока что я разберусь с тобой.       Мэттью явственно почувствовал, как сердце его остановилось.       — Никто не смеет так надругаться над моим братом…       Канада закрыл глаза, мысленно прощаясь с семьёй и друзьями в преддверии страшных пыток.       …однако, вместо собственных отчаянных воплей и мольбы о пощаде, он услышал радостный голос Феличиано:       — Братик! — улыбающийся итальянец бабочкой впорхнул в комнату. — Я тут немного её распробовал и подумал, что пицца с ананасами не такая уж и плохая, мне даже немножко понравилось! Я и тебе кусочек оставил, хочешь?       Романо ничего не ответил, но Мэттью мог поклясться, что услышал, как с жалобным лязгом обрушились на пол осколки его надежды.       — Ве-е, а что это у нас Канада делает? Ещё немного той пиццы принёс? II. (Палочка-пояснялочка: во время Второй Мировой в польской армии на довольствии официально состоял медведь, который стал в итоге талисманом своей роты, помогал солдатам разгружать боеприпасы и т.д.).       — Германия! Италия!       Доведённым до автоматизма движением Людвиг извлёк из кобуры пистолет. Феличиано, движением не менее отточенным, в считанные мгновения развернул белый флаг и спрятался за широкую немецкую спину.       — Да ну, тотально уберите эти штуки, — Польша замахал руками, показывая, что безоружен, — я тут, типа, с миром пришёл.       Пистолет Германия опустил, однако обратно в кобуру не убрал, белый флаг в руках Италии тоже остался. Польша же продолжал с самой добродушной улыбкой, на которую был способен:       — Нам же по дохренище лет, мы что, поговорить как нормальные люди не сможем? Мы ж, типа, воплощения стран, нам ваще вместе держаться надо даже во время войны…       Германия нахмурился и строго произнёс:       — Не тяни. Выкладывай, зачем пришёл.       — Так я ж, это, домашнее животное завёл! — радостно сообщил Феликс. — Войтеком назвали. Пушистый такой, ну прям тотально как котик, и ласковый, разве что пошалить иногда любит. Короче, животные — это для снятия стресса прям хорошо!       — И ты прокрался сюда только за этим? Поговорить о домашних животных? — с недоверием и даже несколько раздражённо спросил Германия.       А вот Италия, кажется, не разделял его настроения:       — Ве-е, как здорово! Только я не понял, это котик или собачка? Или, может быть, ещё один пони? — Феличиано приготовился буквально забросать поляка вопросами. — А нам покажешь?       Польша, словно только того и ждал, с готовностью кивнул, улыбнулся ещё шире и, повернувшись в сторону, свистнул. Из густых зарослей высунулась внушительных размеров медвежья морда. От удивления Германия не успел даже задуматься над тем, каким образом Феликс умудрился провести целого медведя мимо нескольких постов часовых. Улыбка с лица поляка никуда не исчезла, зато выражение этого самого лица стало каким-то садистским. Не спеша, будто смакуя каждый звук, он произнёс:       — Войтек, фас!       Прохладный ветер донёс до него ласкающее ухо «Scheiße!» III.       Прощальные лучи уходящего за горизонт солнца ласкали каменные стены домов. Улицы были уже почти безлюдны, однако Греция всё равно старался держаться самых тёмных уголков и тщательно прятал лицо за высоким воротником плаща, который носил, невзирая на стамбульскую жару. Окольными путями он добрался до привычного места и, прислонившись к стене, стал ждать.       Ожидание его длилось недолго, но время — о боги, время! — оно тянулось так мучительно медленно. Глаза Геракла норовили сомкнуться сами по себе, будто какие-то высшие силы, воспротивившись грядущей встрече, пытались усыпить его. Нет, спать нельзя, ни в коем случае нельзя! Он замотал головой словно в попытке стряхнуть с себя дремоту. На всякий случай проверил: не выпал ли из-под плаща свёрток, в котором было припрятано кое-что важное. К его облегчению, свёрток был на месте.       Наконец, когда единственным источником света остался старый фонарь неподалёку, откуда-то из глубины дворов послышался шорох. Греция замер в предвкушении.       Появились они.       Они!       В темноте их глаза сияли ярче любых звёзд, чуть опасливый (ах, они всегда так очаровательно застенчивы поначалу!) с нотками любопытства взгляд словно впивался прямо в душу. Они ступали почти неслышно, каждое движение отдавало неописуемым изяществом. Греция готов был вечность смотреть на них, безмолвно благодаря судьбу за возможность находиться рядом с этими совершенными созданиями и гадая, чем он эту возможность заслужил.       Впрочем, нет — просто смотреть вскоре становится недостаточно: ему нужно прикоснуться. Он присел и протянул руку — осторожное приглашение сократить дистанцию, которое он повторял каждый раз, приходя сюда. И они — о чудо! — каждый раз слушаются его. Они дарят ему божественные мягкие прикосновения, убаюкивают его исстрадавшуюся душу нежнейшими звуками. А он, в свою очередь, изо всех сил старается ответить им тем же, из раза в раз балуя их, давая делать с ним, что угодно, лаская и никого не обделяя вниманием. Из свёртка Греция извлекает подарки: милые безделушки, небольшие угощения — меньшее, что он может сделать для них, но они всегда принимают это — и всегда радуются.       Этой ночью они — его смысл.       — Капруси?       Знакомый голос тих, но для поглощённого наслаждением и потому ничего не подозревавшего грека он подобен грому.       Окончательно очухавшись, Греция резво вскочил и обернулся.       — Что ты тут делаешь?!       — Это скорее я тебя должен спросить, — ухмыльнулся Садык.       Ах да. Он же на своей земле.       Греция уставился на соседа, всем своим видом давая понять, что собирается молчать как партизан. Да если он признается Турции, что буквально влюбился в стамбульских котов и уже не в первый раз навещает их втайне от соседа — тот ещё лет сто будет издеваться!