Марукайтим этот ваш чикуу

I.       Под покровом ночи деревянные половицы, казалось, скрипели особенно громко и противно: будто какой-то старухе вгоняли гвозди под ногти, а та кричала, извиваясь в агонии. Москва настороженно повела плечами: уж сколько лет жила в этом доме — а всё не чувствовала себя полноценной хозяйкой. Нет, днём здесь властвовала она и только она, но вот ночью… Ночью выходил кто-то ещё.       Что-то ещё.       Девушка сбавила шаг и, не решаясь включить свет (боялась посмотреть в лицо ему?), нащупала в темноте коридора любимую метлу. Ежу понятно было, что неведомую хтонь метлой не одолеть — но с ней было гораздо уютнее. И Москва держалась за деревянную ручку как утопающий за спасительную соломинку.       Топ. Топ…       Это оно!       Топ-топ-топ!       Мурашки пошли по светлой девичьей коже, когда вдруг стало ясно, что шаги всё быстрее приближаются. Ей некуда было бежать. Оно за спиной.       Собрав всю храбрость и гордость в кулак, столица резко обернулась, одной рукой ударяя по выключателю, а другой — направяляя метлу на нечисть будто копьё.       Существо, ни пол, ни возраст, которого даже приблизительно определить не удавалось, улыбнулось, обнажая гнилые зубы. Растрёпанные волосы его походили на паутину, а в глазах словно можно было разглядеть самого дьявола. Оно хрипло рассмеялось — и звуки скрипящих половиц показались Москве симфонией Шостаковича в сравнении с этим смехом.       — Зачем метла, столица дорогая? Уже ли ты не рада меня видеть? — существо лукаво склонило голову. — Не резиновая, а?       И вновь рассмеялось.       Москва нервно сглотнула и, напустив на себя максимально суровый вид, ответила:       — Да, не резиновая. И вообще, будешь тут рада, когда я даже имени твоего не знаю.       Мерзкий смех перешёл в сдержанное хихиканье.       — И ве-ерно, что же это я… А ведь так давно к вам наведываюсь! Извольте-с! — существо шутовски поклонилось. — Человеческого имени мне, увы и ах, не дано, хотя оно вам, впрочем, и без надобности, а если просто так, то…       В один бесшумный прыжок нечисть оказалась стоящей вплотную к девушке. Обдав её холодным как сама смерть дыханием, оно игриво прошептало на ухо:       — Мухосранск…       Москва сама не заметила, как вновь оказалась одна в коридоре. И только звуки бьющейся посуды намекали на то, что завтра девушке опять придётся наводить порядок после ночных похождений неведомой херни. II.       (Палочка-пояснялочка: в своё время правительство Болгарии, столкнувшейся с большими долгами, рассматривало возможность (по своей же инициативе!) присоединиться к СССР; разговоры о присоединении к Союзу Монголии были не такие активные, но 16-й республикой её какое-то время неформально называли).       Первым, что увидел Польша, когда явился на собрание стран соцлагеря, была толстенная папка с документами. Толстенная папка с документами, которая на воистину нечеловеческой скорости прилетела ему прямо в лицо. Феликс хотел было разразиться тирадой о том, насколько непозволительно так портить его «тотально восхитительный лик, украшение соцлагеря», но так и замер с открытым ртом, поняв, что никто его слушать не будет: ни Болгария, который благополучно увернулся от брошенной в него папки, ни Монголия, который пресловутую папку бросил, ни все прочие, пришедшие на собрание слишком рано и имевшие возможность созерцать развернувшуюся перед ними драму. Протупив ещё секунду, Польша дёрнул за рукав Венгрию и полушёпотом спросил:       — А что тут, собственно, происходит?       — Пока что ссора, — со знанием дела сказала венгерка, — в ближайшем будущем — поножовщина.       Польша кивнул и прошёл к своему месту, попутно стараясь вникнуть в происходящее. А конфликт между тем разгорелся нешуточный:       — Меня послушай! — рявкнул Болгария, от души треснув кулаком по столу. — Он славянин, и я славянин, он любит выпить, и я люблю выпить! Я не прочь тяпнуть его водки, он не прочь бахнуть моей ракии! Наши люди даже языки друг друга плюс-минус интуитивно воспринимают!.. А-а, молчишь, гад: сказать нечего!       Последнее было явной неправдой, поскольку с ответом Монголия нашёлся быстро и с наигранным изумлением произнёс:       — Это ты-то, Димитар, славянин?! Да у тебя даже название тюркское! Да в тебе столько уже турецкой крови намешалось, что тебя Садыку впору своим родственником считать!       — Даже не смей… — процедил сквозь зубы разом помрачневший болгарин, но тут же вновь воспрял духом и продолжил. — Ладно. Допустим. Но! — он торжествующе поднял указательный палец. — У тебя-то у самого с ним что есть общего? А?! Именно! Ни-фи-га!       — А общая граница — это тебе, что, хер конячий?! Вот, кстати, о границе: ты вообще как собираешься это устроить, сверхразум балканский?! Румынию поделить предложишь? То-то Штефан рад будет, когда ему расскажут! То-то доволен!       — Ой, нашёл, к чему прицепиться! У нас зато с ним такая история: он ради меня Турции морду бить ходил, и не раз! А у тебя? Ему, думаешь, понравится жить с человеком, который его ещё в детстве лет на триста вперёд ночными кошмарами обеспечил?       — Значит, как рожу Садыку вы вместе били — это ты помнишь, — хитро улыбнулся Монголия, — а как ты после в обеих мировых войнах против России попёр — это вспоминать уже необязательно, это ерунда!       Болгария дёрнулся, намереваясь чисто дипломатически швырнуть в оппонента своей папкой с документами, но с сожалением осознал, что забыл ту дома. Поэтому Димитар просто сжал покрепче кулаки и с явным презрением выплюнул:       — Товарищ Эрдэнэ, сделайте одолжение, уебуйте обратно в Китай, не мешайте нормальным странам строить личную жизнь!       Намёки на своё прошлое подчинение Китаю Монголия не переносил от слова «совсем», а потому уже, кажется, тихо начинал планировать убийство. Обладай спорщики способностью метать молнии глазами — гореть бы тому залу ярким пламенем, остаться бы на месте крепкого здания несчастному пепелищу. Словом, и без того нелучшая обстановка неумолимо накалялась.       «Твою же мать, » — пронеслось в голове у Чехии, — «они друг друга поубивают — и что тогда?!»       «Твою б туды, » — пронеслось в голове у сидевшей с ней рядом Украины, — «они друг друга поубивают — а кровь потом кому вытирать?!»       — Я собираюсь стать единым с Россией, и ты… — с видом готового к броску хищника начал Болгария.       — …и я стану с ним единым раньше, чем ты хотя бы придумаешь, как расплатиться по своим долгам! И вообще, с тобой — это будет инцест!       — А с тобой — стокгольмский синдром!       На долю секунды в зале воцарилось настоящее затишье перед бурей. Кто-то особо чувствительный пискнул и закрыл глаза.       В стену между спорщиками стремительно воткнулся нож.       От неожиданности все обернулись.       — Запомните. Оба. Только мне. Позволено. Быть. Единой. С братиком.       Всепоглощающая жуткая аура Беларуси и ещё один нож в правой руке тонко намекали, что распри лучше прекратить. III.       Холодный ветер безжалостно хлестал по щекам и завывал, словно оплакивая вместе с Артуром его утрату. Для полноты картины определённо не хватало серых туч и соответствующего настроению ливня. Впрочем, чувствовал себя Англия и без того паршиво.       Паршиво? Да он буквально разваливался на части.       Есть ли хоть в одном языке мира слова, способные описать всю полноту опустошения, которое испытывал Артур? Есть ли в целом мире хоть кто-то, кто испытал подобный — хоть сколько-нибудь близкий по силе — удар в спину? Кто-то, кто смог бы понять?       О, нет! Англия был один, лицом к лицу с обгладывающей его кости болью, опустившийся на колени и не в силах подняться. Да и был ли смысл?       Не было смысла.       А ведь он любил их обоих! Обоим уделял равное количество своего драгоценного времени, обоих одаривал одинаково нежным взглядом…       Поклялся защищать обоих.       И всего лишь час назад один из них стоял на палубе корабля — стоял и надменно смеялся, бездушными глазами глядя, как второй по его милости беспомощно уходит под воду, чтобы уже никогда не вернуться.       Что чувствует отец, когда одно его чадо столь безжалостно губит другое?       Англия ощутил, как отмер кусок его души.

***

      — Англия! Англия-а! — Америка потряс старшего брата за плечи.       Тот не отвечал уже несколько минут, и Альфред начинал всерьёз беспокоиться.       Нет, бросаться чаем в море в бостонском порту было, конечно, невероятно весело — но кто же знал, что это так подействует на Англию!