Долгая дорога домой

      Как показывали многолетние всесторонние исследования вопроса, рука у Вэнь Цин тяжелая только на подзатыльники. Медицинские операции разной степени цивилизованности и волшебности Цин почти всегда проводила удачно, а пациенты шли на поправку с удивительной скоростью. «Золотыми» ее руки называли в обоих мирах, хирургом она действительно являлась непревзойденным…       Другой вопрос, что выпивку она тоже разливала легкой рукой, поэтому во время дружеских посиделок ответственной за алкоголь традиционно становилась именно Цин – гулянка в таких случаях проходила легко и в удовольствие, а степень похмелья на следующий день не соответствовала количеству пустых бутылок под столом. Справедливости ради, Сюэ Ян, по молодости работавший в баре, тоже никаких сюрпризов не выкидывал, зато умел выпендриваться с шейкером и под настроение строил из себя бармена, смешивая адские зелья из всего, что находил на кухне. Зелья обычно получались приторно-сладкими – и нравились почему-то исключительно своему создателю и Вэнь Чао, зато у Сун Ланя иногда попадался бонус в виде привкуса слабительного. А как-то раз, когда звезды встали в нужную позу и на очередную попойку оказался приглашен Вэй Усянь (совместно с Лань Ванцзи, который и так не пил, а после той ночи зарекся окончательно), Ян с Усянем сварганили очередное такое пойло совместными усилиями – получившийся коктейль назвали Сахарным Драконом и постарались забыть рецепт на веки вечные.       Цзян Чэн в этом плане оказался неудачником и бутылку ему в руки давали разве что в комплекте со штопором – вот уж у кого рука была тяжелая. Ну, или если ситуация требовала не гулянки, а «набухаться» – тогда разливал все же Чэн. Вставляло потом даже с сидра, а голова гудела до следующего вечера.       С изменением мира жительства ситуация не поменялась. То ли Вэнь Цин неосознанно смешивала с вином целительскую ци, то ли Золотые Ядра делали свое дело, подло снимая интоксикацию алкоголем… Но накушались они по итогу знатно.       Скорее даже, хорошенько так ужрались. Утро встретило Цзян Чэна на редкость паршивым самочувствием, благо, до амнезии еще не допился – о, он прекрасно помнил, как на полном серьезе убеждал Вэнь Жоханя, что отношения ему не нужны, замуж он не хочет (впрочем, его никто и не звал), но потрахаться в свое удовольствие можно. Что ж, по крайней мере, до постели дело не дошло – Цзян Чэн никогда не был склонен к беспорядочным половым связям на пьяную голову. И на трезвую, если что, тоже. Какого гуя несколько лет назад его потянуло в постель Главы Вэнь, он...       ...ладно, он прекрасно знал, почему его потянуло в постель Главы Вэнь – интересно стало. Ну, довыебывался, называется. Сам виноват... Надо было шлангом прикинуться, изобразить из себя оскорбленную невинность и закатить истерику, что им попользовались и бросили – тогда б и разошлись миром. Но нет, Цзян Чэн, разомлевший после горячей продуктивной ночки, забыл, что он не дома, и что характер его и по меркам двадцать первого века не фиалками пахнет. Забыл, и показал свое настоящее отношение к ситуации – за что и поплатился ответным интересом, обжигающим и ярким, как то Солнце.       С другой стороны, жалеть как бы и не о чем... До определенного момента. Интерес свой Цзян Чэн удовлетворил не единожды, и с Вэнь Жоханем ему, в общем и целом, было… приятно. Любовником Глава Вэнь оказался отпадным, внимательным и готовым к разговорам, а не, как боялся Цзян Чэн, любителем «на колени и не вякай, я лучше знаю» – Чэну откровенно понравилось. Пуританством он не страдал, девственность тоже не хранил, пусть, с учетом его бывшей работы, никаких серьезных отношений он не заводил со студенчества. Определенные сайты, опять же, в культурный шок его не вводили – проблемы в одноразовом «курортном романе» он не видел в упор. Шанс на секс с некоторыми мужчинами и женщинами выпадает только один раз в жизни, почему бы им не воспользоваться, раз предлагают? И было бы совсем замечательно, если б история закончилась одной ночью, хорошо, ладно, двумя, а не предложением перейти на безлимит.       Ему, второй раз молодому юноше, это было просто не нужно. Не интересно. Они с Цин и помолвку-то выбили из Глав Орденов только для того, чтобы слухов лишних не возникало, да лишний повод пообщаться без свидетелей выгадать, а тут… Отношения.       Ой, да даже не отношения, предложи Вэнь Жохань что-то типа «встретились-переспали-разошлись-встретились», Цзян Чэн бы согласился, недолго думая – ну взрослый он человек, а не влюбленная малолетка, ему не нужно внимание любовника в режиме двадцать четыре на семь. Получил, правда, триста шестьдесят пять на перспективу в бесконечность, но он надеялся, что столько не проживет. Проблема в том, что в мировоззрении Вэнь Жоханя, человека своего времени и воспитания, концепта свободных отношений – в том виде, в котором их видел Цзян Чэн – просто не существовало. Он хотел владеть любовником, объективно стоящим ниже него по статусу и силе, и пользоваться тогда, когда посчитает нужным. Может, и со всем почтением, может, с учетом желаний партнера и с уступками в его сторону, но – владеть. А Цзян Чэн слишком уважает себя, чтобы добровольно становиться смиренной наложницей у подножья солнечного трона. Характером он в наложницы не вышел. И воспитанием.       Ну и закончилось все тем, чем закончилось – заточением в пещере Черепахи-Губительницы, сгоревшей Пристанью Лотоса, смертью родителей, неудавшимся побегом в родной мир (они в него даже не попали, вывалившись из портала гуй знает где и вернувшись обратно в «неродной» мир под конвоем лично Главы Вэнь), разразившейся на всю Поднебесную войной (которую они вдвоем с Яном просидели, запертые в Безночном Городе – и хорошо хоть, не в подземельях, а в лекарском крыле, заведовать которым осталась полностью загруженная работой Вэнь Цин) и прочими глобальными катастрофами разной степени кровавости.       Собственно, основным вопросом на повестке попойки как-раз таки и были размышления, что со всем этим делать, куда податься и как обустраивать свою жизнь дальше, с поправкой на то, что вернуться домой у них не получится. Вэнь Жохань наглядно показал, что попрется за ними даже в другой мир, но добром не отпустит. То есть, попрется он за Цзян Чэном и, возможно, Вэнь Цин. Сюэ Ян, как бесплатное дополнение, может валить на все четыре стороны хоть прямо сейчас, его никто не остановит. Даже как-то обидно.       С одной стороны, Цзян Чэн мог «расслабиться и получать удовольствие», как советовал Ян после третьей чарки изобретенного намедни ерша из байцзю и слабого злакового вина, идентифицированного, как прообраз пива. Война закончена, и при этом Вэнь Жохань сдержал данное в Илине слово – пальцем Цзян Чэна не тронул (только на своем плече донес чуть ли не до Цишаня, сдав из рук в руки страже и приказав не спускать глаз). Туда-сюда, а там, глядишь, и дело найдется – не все же наследнику уничтоженного Ордена поедать вражеский виноград и хлестать чуть ли не из горла вражескую выпивку, это даже на диверсию не тянет. Тут из вариантов – или расставлять ноги и жить за чужой счет, выцыганивая у могущественного любовника хоть новый Орден, хоть безбедную старость; или идти на принцип, в результате оставшись у разбитого корыта. Даже если вдруг Вэнь Жохань смилостивится и отпустит свой «военный трофей» в вольное плавание, Цзян Чэн – дитя техногенной цивилизации в одной жизни и ребенок богатой семьи в другой – долго не протянет. Сюэ Ян по себе помнил, бродяжничество – так себе занятие. Пусть даже с подспорьем в виде Золотого Ядра, хорошего меча и возможностью намагичить себе костер в любое время дня и ночи, Чэн морально не потянет жизнь бродячего заклинателя. Горячая ванна, сменная одежда, стирка, крыша над головой, теплая мягкая постель – отсутствие всего этого для Цзян Чэна экстремальный вид спорта, а не обыденность, несмотря на весь приобретенный опыт. И самый долгий его период жизни без «цивилизации» – это те две недели, что они втроем добирались из Гусу в Гуаньсу, чуть ли не пешком обходя лежащий между ними Цишань крюком через север, ибо на юге, в Юньмэне, их объявили в розыск, да и пробираться потом «напрямик» из Юньмэна через горы Мэйшаня времени заняло бы больше, чем обход всего этого счастья через Цинхэ. И все это время неизвестно, кто матерился и проклинал этот мир громче – «счастливы» были все трое, продвигаясь вперед исключительно на силе воли и желании попасть домой, к автоматической стиральной машинке, доставке пиццы и асфальтированным дорогам. Зато потом до Безночного Города добрались с ветерком, меньше, чем за сутки. Помнится, тогда же Вэнь Жохань в своей угрозе затащить Цзян Чэна прямиком в спальню и обломался – тот, смирившись с невозможностью вырваться, затребовал горячую ванну и завтрак, а на скабрезные поползновения злобно прорычал, что такими извращениями, как секс после двух недель купания чуть ли не в луже, не занимается, чего и Главе Вэнь желает. Вэнь Жоханя даже проняло.       Цзян Чэн доводы друга признавал, однако не помогали они вот вообще. Только новые проблемы создавали, потому что одно дело решать, что ты хочешь на личном фронте, а другое дело понимать, что что-то в твоей жизни пошло не так куда глобальнее, чем настойчивый бывший (сжегший твой дом и убивший родителей). У Цзян Чэна нет ни дома, ни семьи – Пристань Лотоса превратилась в Юньмэнский Надзирательный Пункт; Яньли с горем пополам смирилась, что двое из трех братьев у нее со странностями, и заново пригляделась к наследнику Цзинь, внезапно обратившему на нее свое павлинье внимание; а вот с Усянем случилась совсем беда. Тот, всю войну бредивший мыслью, что младших братьев нужно спасать из плена вэньских псов, не мог простить им их бездействия. Находиться в самом сердце Цишань Вэнь, иметь практически полную свободу действий и ни разу не попробовать хоть какую диверсию устроить, не то, что элементарно сбежать и присоединиться к армии? Как так? Это же Вэни. Они виновны уже в том, что они Вэни!       …Цзян Чэн честно не знал, как сказать Вэй Ину, что с самым главным виновным Вэнем он, вообще-то, делил ложе. Причем не один раз. Причем уже в те времена, когда напряжение между Орденами стало очевидным и Цишань Вэнь откровенно зарывались. И что он бы посмотрел, как Вэй Усянь пытается убить своего ненаглядного Лань Чжаня – хотя, обдумав эту мысль, Цзян Чэн понял, что Усянь бы смог. Если бы Ванцзи поступил так, как Вэнь Жохань, Вэй Ин бы смог его убить несмотря ни на секс, ни на «любовь». Потому что простить бы не смог, а месть в его понимании – это пролитая кровь.       Лично у Цзян Чэна к Главе Вэнь любви не было, желания прощать – тоже, а убить все равно не мог. Даже более того – именно он отвел от спины Вэнь Жоханя меч предателя Мэн Яо. Он в решающем бою встал с Главой Вэнь спина к спине, буркнув, что сдохнуть от руки своего же ученика – это даже не смешно и не зря Сюэ Яну этот типчик не нравился. Он мог бы избавиться от всех своих проблем еще тогда, в тот самый день, когда союзная армия под прикрытием вэйусяневских мертвецов (Цзян Чэн, когда узнал об устроенном новоявленным темным заклинателем зомби-армагеддоне, аж хрюкнул, в то время как Сюэ Ян валялся на полу в соплях и слезах от смеха, а Вэнь Цин пыталась не пробить ладонью себе лоб), вошла в Цишань. Мгновение промедления, несколько лишних секунд на размышления – и Вэнь Жохань был бы мертв.       Но он не смог.       В честь чего пил пародию на ёрш и думал, какого черта с ним не так. То ли слишком мягкотелый, то ли слишком цивилизованный, то ли просто дурак. В чем-то Усянь прав – как, ну вот как, имея полное обоснование для кровной мести, имея право на эту месть, он защищает того, кого должен ненавидеть? Стокгольмский синдром, что ли, напал на старости лет? Так ведь вроде нет, никаких бабочек в животе не наблюдается, желания падать Главе Вэнь в ноги тоже за собой не замечено. Да и на маньяка Вэнь Жохань мало тянул…       …всплывшая поверх ерша мысль, что настоящие родители-то, растившие его с детства, кормившие, одевавшие, оплачивающие учебу в престижном экономическом ВУЗе и с периодичностью по несколько раз в год закатывавшие скандалы, что он не ценит их усилий со своей убогой и никому ненужной карьерой полицейского, очень даже живы, заставила Цзян Чэна глубокомысленно зависнуть с недонесенным до рта орешком. Сюэ Ян даже пощелкал у него перед глазами пальцами, но реакции не добился и молча долил в чарку пойла, ожидая, пока друг выйдет из транса и расскажет, что надумал. У него тоже были проблемы подобного плана – только без варианта «раздвинуть ноги и получать удовольствие», но именно поэтому он мог примазаться к той же Цин, твердо решившей оставаться в Ордене и выполнять свою работу дальше – собственно, как она и хотела изначально, выбрав возвращение в родной мир больше из страха перед Главой Вэнь, чем из желания попасть домой. Сюэ Ян, конечно, не бог весть какой лекарь, но главное ж не работа, а возможность с умным видом от нее откосить!       Цзян Чэн же думал. Его родители живы – по крайней мере, семнадцать лет назад были. Цзян Фэнмянь и Юй Цзыюань, которых он называл своими родителями здесь, никогда не были ему так уж близки. Он, взрослый человек, мало нуждался в родительской любви и ласке, поэтому-то не сильно к ним тянулся. Его устраивало, что Цзян Фэнмянь возится с Вэй Усянем – чем меньше внимания ему, Цзян Чэну, тем легче заниматься своими делами. Ему не сильно давили на мозги претензии и придирки Юй Цзыюань, а заполучить одобрение родителей в целом он отчаялся еще в прошлой жизни. Не здесь ли собака зарыта? Цзян Чэн подсознательно не воспринимает Главу Цзян и Пурпурную Паучиху за родителей, поэтому он и в отношении их убийцы колеблется в своих чувствах? Но они же все равно близкие ему люди и семья…       Голова заболела даже сквозь алкогольную дымку. Из курса психиатрии и психологии в Академии он еще помнил о «подмене образов» и прочей лабуде, да и по работе иногда сталкивался с… интересными ситуациями. Но натянуть сову на глобус, то есть, совместить два набора воспоминаний о людях с одинаковыми именами, внешностью и характерами, и при этом не утонуть в получившейся каше… Похоже, где-то в этом пункте Цзян Чэн и оплошал.       Или с треском проеб…       Не важно.       Обсуждение шло на новый круг. Ёрш заканчивался. Ингредиенты к нему тоже. Тащиться в винный погреб за новой порцией не хотелось. Из заначки Цин было торжественно извлечено юньмэнское лотосовое вино, привезенное ею из Пристани Лотоса несколько лет назад. Потом в памяти был не то чтобы провал, но отчетливое помутнение, сквозь которое пробивался вопрос Цин «А если представить… что ничего не было. Все живы. Ваще все, не было войны, вот. И он просто зовет тебя потрахаться. Еще раз. Без обязательств. Ты б пошел?» и собственный положительный ответ. А вот кому пришла в голову гениальная мысль идти к Главе Вэнь объясняться «прям щаз, пока смелость есть», Цзян Чэн почему-то не помнил. Наверное, потому что голова была его собственная, а эти два предателя не стали его останавливать, а лишь возжелали проводить до кабинета, что б не заблудился, не заснул по дороге и не передумал.       Что Глава Вэнь мог забыть в кабинете после полуночи, их, конечно же, не волновало. Правда, как оказалось, он там работал, так что шли они, к сожалению, не зря… А вот ту курильницу, разбившуюся по вине слишком сильно махнувшей волосами Цин, жалко.       Цзян Чэн облизнул пересохшие губы, сглотнул привкус кошачьего наполнителя, устало вздохнул и разлепил наконец глаза, осознавая над собой знакомый потолок спальни Главы Вэнь. Хотелось воды и сдохнуть – вот уж бы не подумал, что он дойдет до стадии «написать смс бывшему». Смс, правда, еще не изобрели, пришлось лично переться и своими словами все говорить. И судя по остаткам воспоминаний, там же, в кабинете Вэнь Жоханя, он и вырубился. А потом его перенесли в спальню. В кровать. Поступок вообще ни на что не намекает, конечно же.       Самого Вэнь Жоханя в помещении не обнаружилось – впрочем, учитывая находящееся в зените солнце, это и не удивительно. Бездельничают во Дворце Солнца только такие, как они с Сюэ Яном – нахлебники на птичьих правах, а нормальные люди уже вовсю работают. Ну, еще Вэнь Чао занят непонятно чем, но это его нормальное состояние – он придумывает лишнюю работу другим.       Кувшин с водой, ждавший своего часа у изголовья кровати, Цзян Чэн осушил в три глотка, а потом, сползав на разведку к ширме в дальнем углу и наскоро умывшись… вернулся в кровать с твердым намерением рухнуть лицом в подушку и не шевелиться как минимум до тех пор, пока мир не станет хоть чуть-чуть менее дерьмовым местом.       В голове вертелись похабные шуточки про наложниц, содержанок и извечное «не насосала, а заработала», но с похмелья такие перспективы казались очень даже ничего. Некоторые вон, из рабынь Императрицами становились, он-то чем хуже…

***

      Мстил Цзян Чэн мелочно и глупо, зато от души и с удовольствием, целенаправленно ставя Вэнь Жоханя в тупик. Так-то он всю нынешнюю жизнь старался играть по правилам, разве что под напором эмоций или в компании Цин и Яна забываясь, но… Издеваться над Главой Вэнь было приятно. Наедине, конечно же.       – Жохань, я понимаю, что нам без фингеринга никуда, но твой маникюр меня… напрягает. Я тебе еще в первый раз говорил – не лезь ко мне своими когтями, сам справлюсь.       –…Я понял только то, что тебе не нравятся мои ногти. Что такое фиг… фингеринг?       – Вот это самое, когда ты пальцы в меня суешь.       – Хм, до тебя никто не жаловался.       – Проктологов еще тоже не существует.       – Вэнь Цин, – однажды подошел Вэнь Жохань к племяннице, выглядя при этом довольно задумчивым, если не сказать – загруженным.       – Да, Глава? – оторвалась от разбора медкарточек Цин, тихонько радуясь возможности отвлечься. Структурировать записи о пациентах по примеру современных архивов задачкой было сложной, благо, под рукой всегда находился Сюэ Ян. Пусть и не медик, принцип подбора базы данных по определенным параметрам он понимал получше нее. Правда, ныл, что он-то привык «нажал на кнопочку и оно само, а тут ручками надо», но с этим можно было бороться шантажом и подкупом.       – Что такое римминг?       – Глава, откуда вы таких сло… Хотя да, глупый вопрос, – Вэнь Цин устало потерла переносицу. Эти… мальчишки и их забавы. Цзян Чэна, по ее мнению, накрыл переходный возраст, раз он страдал неведомой фигней, как будто у самого работы не хватало. Как только неофициальный статус бывшего наследника Цзян устаканился, а его вещи частично переехали в павильон Главы Цишань Вэнь, Цзян Чэна назначили во внутреннюю охрану Дворца Солнца – пока не на самую высокую должность, но кто умел думать, тот понимал, что со временем «наглый юньмэнский мальчишка» займет место погибшего Вэнь Сюя. Не как наследник Ордена, конечно, но зато как начальник местной службы безопасности. Из копа в СБ-шники – в принципе, логичный жизненный поворот. Еще б вел себя соответствующе, но Вэнь Цин считала, что придурь ее лучшего друга – явление временное, вызванное адреналином и сложностями в личной жизни. – Вот от кого вы это слово узнали, тот пусть вам и рассказывает. Мне некогда.       – Вэнь Цин, это приказ, – нахмурился Вэнь Жохань, не любивший принимать отказы и жаждущий знать, что опять Цзян Чэну не так.       – Да пожалуйста, – вырулил из соседней комнаты Сюэ Ян, скидывая на стол Цин охапку свитков и нагло ухмыляясь. – Это язык в жопе.       –…, – рубиновый взгляд Главы Вэнь стал сначала глубоко задумчивым, а потом – таким же глубоко мечтательным.       – Я предупреждала, – пожала плечами Вэнь Цин. Кажется, кто-то доигрался. Сюэ Ян, подумав о том же, заржал.

***

      Сказать Вэй Усяню правду все-таки пришлось, потому что другого ответа на вопрос «Почему ты не собираешься лично отстраивать Пристань Лотоса и вообще отказываешься восстанавливать Орден и требовать независимости, или, раз уж на то пошло, вассалитета, как Вэни насильно поступили с Цинхэ Не и Гусу Лань?» у Цзян Чэна не было. Морочиться с воскрешением Юньмэн Цзян было долго, нудно и бессмысленно – а еще сжирало бы кучу времени и отдаляло как минимум от Вэнь Цин. Да и Сюэ Ян найдет способ откосить от необязательной работы, вякнув что-то про кровные связи, бесполезность программистов на стройке и Венеру в Водолее. Горбатиться одному непонятно ради чего было влом.       Предавать ожидания родителей Цзян Чэну все равно не впервой, переживет как-нибудь моральные терзания. Ну, сходит в Храм Предков, извинится пару раз, авось предки не пошлют на его голову кары страшнее, чем он уже в своей жизни отхватил.       А вот то, что Вэй Усянь заведет шарманку про токсичные отношения – итогом было неожиданным. И возразить-то, главное, Чэну совершенно нечем – Лань Ванцзи, со всеми его украденными у Вэй Ина трусами, на фоне Вэнь Жоханя как-то терялся. Тем более, воровать запрещено правилами Гусу Лань, и местный Ванцзи, переживший войну и до трясучки ненавидящий Вэней за смерть старшего брата, вряд ли когда-то что-то крал. Пришлось, состроив умное лицо, вспомнить, как от подобных разговоров отбивался сам Усянь в далеком двадцать первом веке.       – Сердцу не прикажешь, – буркнул Цзян Чэн раздраженно, повертев на пальце заискривший Цзыдянь, вернувшийся к нему еще в середине войны, но в ход пущенный только в сторону Мэн Яо – Вэнь Жохань, отдавая ему кольцо и Саньду, прекрасно знал, что просто так он убивать никого не будет, и даже решившись бежать из Безночного Города, попытается сделать это как можно более бескровно.       – А ты его любишь? – прозорливо спросил Вэй Ин, запнувшись на последнем слове.       «Нет» – подумал Цзян Чэн. «Не люблю. Зато мне с ним удобно. И мы подходим друг другу в постели. Ты хоть представляешь, как сложно найти партнера, который не вымучивает из себя то, что приятно тебе? И ради которого не нужно заворачиваться узлом, терпя то, что хочется ему и не нравится тебе? Хотя конечно, ты не знаешь, куда уж тебе, ты за обе жизни, кроме своего Лань Чжаня, только с Мянь-Мянь целовался в курилке за школой. Ты даже не представляешь, что секс может быть разный и что отдельный кайф – совпадать с партнером в потребностях. А я знаю. Отстань от меня, я и так знаю, что дурак»       – Да, – сказал он вслух, понимая, что объяснения затянутся еще на несколько часов, но ни к какому результату не приведут. Легче уж соврать. – Я его люблю.       …до конца дня Вэнь Жохань почему-то аж светился от переполняющего его довольства.

***

      – Мужика тебе надо, – выдал Сюэ Ян задумчиво, наблюдая, как обнаженная (в сшитом по подобию современного бикини белье из плотного хлопка – не слишком похожего на приличный купальник, но и рак, как говорится, рыба) Вэнь Цин вылезает из воды на берег и начинает выжимать длинные волосы. Они втроем находились в Юньмэне, в отдалении от Пристани Лотоса, скрытые от глаз посторонних природным забором из плотного кустарника и высоких деревьев. На небольшом речном пляжике места хватало буквально на них троих и корзину с едой, и то Цзян Чэн сидел в корнях старого, явно разменявшего не один десяток лет, дерева, поджав ноги и положив на колени свиток с отчетами. Он, вообще-то, в Пристань Лотоса прибыл работать – Глава Вэнь приказал проверить охранные системы и шугануть управляющего. Вэнь Цин присоединилась к нему, возжелав устроить себе отпуск на воде, ну а Сюэ Ян, вэньским почтовым вороном получивший от друзей письмо о намечающихся посиделках, прибыл в Юньмэн из Ланьлина, где вот уже второй месяц обхаживал спустившегося с горы Сяо Синчэня. Прибыл, к слову, без даочжана – того утащил на какую-то жуть важную ночную охоту Сун Лань, чем заработал себе перспективу быть отравленным выпрошенным у Цин слабительным. По традиции, так сказать.       – Где я тебе его возьму? – фыркнула Цин, не отвлекаясь от своего занятия. Волосы сохнут долго и собрать на влажные космы весь окружающий песок хотелось вот совсем уж в последнюю очередь.       – А что, в Цишани мужики вымерли, остались одни геи и Вэнь Чао? – ядовито усмехнулся Сюэ Ян, доставая из корзины с провизией сочное яблоко, а из кармана своего валяющегося неподалеку ханьфу – бумажный пакетик с карамельками.       Цзян Чэн, не отвлекаясь от чтения занудного в своих возвышенных формулировках отчета, кинул в друга полупустой тыквой-горлянкой. Сам как будто на девушек хоть когда-нибудь внимание обращал. Цзян Чэн хотя бы би с опытом во всех вариациях, а этот маньяк с гиперфиксацией в последний раз был в отношениях еще до знакомства с лапочкой-психологом Синчэнем. В отношениях с мужчиной, между прочим.       – Да ну как тебе сказать, – Вэнь Цин честно задумалась, опускаясь на свое место в тенечке разлапистого куста и внаглую отбирая у Яна прилетевшую ему в лоб горлянку, на дне которой еще плескалась пара глотков сока. Обычного сока, без алкогольных примесей – не настолько они алкоголики, чтобы тащиться к воде на солнцепек поддатыми. – По-моему, они еще даже не рождались. Это Чэн у нас куш сорвал, отхватив практически ровесника, который в восторге от его закидонов. Тебя с твоей одержимостью еще когда к психиатру отвести надо было. А мне куда? Найди мне мужика, которого я не буду воспринимать малолеткой, и который не считает, что женщина должна быть беременной и на кухне, я тебе похлопаю!       – Заведи подкаблучника, – пожал плечами ни капли не впечатленный Сюэ Ян, потирая новообразовавшуюся на лбу шишку.       – И какой в нем смысл? Чисто ради секса? Нет уж, если искать мужика, то такого, который был бы мне парой, а не ярмом на шее.       – С этим у тебя и в Шанхае сложности были, – заметил Цзян Чэн, бросив на подругу оценивающий взгляд. Смуглая, зеленоглазая, хрупко сложенная Вэнь Цин была настоящей красавицей по меркам обоих миров. Зато впечатление портили надменность, высокомерие и свободолюбие, заставляющее всех ее мужчин плеваться ей вслед что там, что здесь. Вэнь Цин никогда не была одной из тех дев, что опустят глазки в пол, надуют губки и будут просить «старшего братика» купить ей подарочек, потому что она слабая девочка. Не была Вэнь Цин и той кроткой девой, которую назовут идеальной женой своего мужа. Она была «коня на скаку» и «главврача к стенке», только перед Главой Вэнь изображая из себя прилично воспитанную деву. Да и то образ подпортился с открытием правды – Вэнь Жохань сам бы оскорбился, посмей Вэнь Цин лгать ему в лицо и дальше. Что было чревато проблемами как ей, так и Яну с Чэном.       – Вот именно! – воскликнула Вэнь Цин, непримиримо скрестив на груди руки. – Здесь даже зачатков феминизма нет, не хочу я доказывать, что я не племенная кобыла.       – Тогда найди бабу! – выдал новую идею Сюэ Ян. Цзян Чэн вздохнул, наблюдая, как бутылка снова летит придурку в лоб.       Жизнь хороша, жить хорошо.