Долгая дорога домой

      Первые лет семнадцать прошли… нормально.       Ну, насколько нормальным может быть третье детство подряд. Во всяком случае, достаточно нормально, чтобы они могли жить со всем этим дерьмом при том условии, что никто из них троих не хотел возвращаться к точке отсчета.       Никто из них не собирался снова становиться детьми и проживать свои жизни заново – по крайней мере, не в этом мире. Если бы у них был выбор, они бы предпочли еще одно детство в Шанхае двадцать первого века, а не в средневековой магической Поднебесной, но их никогда никто не спрашивал, и сам факт последнего перемещения даже не являлся их решением. Они не приближались к приснопамятному безымянному храму, они не взрывали изобретения Сюэ Яна, не активировали заклинания перемещения, они, кажется, вообще умерли, загнанные в угол ланьскими солдатами, как лисы охотничьими псами.       Интересный поворот событий – те, кто когда-то кричал о «вэньских псинах» сам не чурается загонной охоты и темного пути, хотя, казалось бы, разве это не против их правил? Или цель оправдывает средства и ненависть Второго – единственного – Нефрита так глубоко пустила свои корни, что он с радостью поступился принципами за возможность скинуть со своего Ордена вассальные клятвы?       Цзян Чэн даже не может назвать этот ход глупым, ведь Цишань Вэнь по итогу пал и Гусу Лань получили желанную свободу.       Понимание мотивов не умаляет его ненависти к Ланям и Вэй Усяню, и однажды в новой непрошенной жизни Чэн с удивлением ловит себя на желании накрыть лицо Вэй Ина подушкой и подержать так, пока детская душа вчерашнего оборванца не покинет хлипкое худое тельце, еще носящее на себе следы голодной жизни сироты.       Но ребенок невиновен. Цзян Чэн не может винить Вэй Ина в том, что он не совершал, Цзян Чэн не имеет ни малейшего морального или физического права казнить это натерпевшееся бед дитя, которое боится собак и смотрит на «младшего» брата огромными серыми глазами, инстинктом уличной крысы чувствуя в нем угрозу и авторитет. А вот то, что Цзян Чэн хочет это сделать – как раз таки ненормально.       Однако, он способен «это» контролировать, так что ничего страшного не происходит ни в день, когда Цзян Фэнмянь приводит Вэй Ина в Пристань Лотоса, ни позже. Цзян Чэн просто игнорирует ребенка так часто, как только способен, и это никого в Ордене не удивляет, поскольку наследник Цзян – асоциален, нелюдим и полностью себе на уме, что абсолютно не устраивает его мать и перманентно расстраивает отца. Цзян Ваньинь не стремится стать лучшим, легко уступает другим первенство, старается держаться как можно дальше от официальных собраний и уроков «молодого наследника», но, при желании, он технично укладывает на лопатки противников вдвое сильнее себя, осознанно пересказывает трактаты, которые ему еще рано брать в руки, и имеет влияние на людей вокруг себя (Вэй Ин и остальные младшие ученики Ордена не смеют перечить наследнику, но, опять же, Цзян Чэн привык командовать куда более взрослыми и самостоятельными людьми, чем горстка малолеток. Он бы удивился, если бы они не воспринимали его всерьез). Юй Цзыюань считает, что ее сын – бесхребетен, как его отец, и упрям в своей бесхребетности, как она сама. Пурпурная Паучиха пытается выбить из него это дерьмо – и она в своем праве, ведь любые слова Ваньинь пропускает мимо ушей, а других методов воспитания еще не придумали – но тот остается бесстрастным к любым попыткам исправить себя.       Морально ему почти сотня лет, исправлять там уже нечего. Последний «исправитель» научил его править миром, сделав своим полноправным мужем, и скажите спасибо, что Цзян Чэн умудрился остаться собой и все еще ненавидит убивать, а пытки вообще предпочитает заменять допросом – куда более щадящим по сравнению с методами палачей, потому что права человека и все такое. Между прочим, чаще всего прокатывало, ибо к стандартным пыткам пленные заговорщики всегда были морально готовы, а вот методы работы бывшего копа оказывались им в новинку. Обманчиво-безопасную новинку, которую легко, по мнению пленников, обмануть.       (Иногда у них получалось. Цзян Чэн в таких случаях пожимал плечами и забывал о своей цивилизованности, зовя на помощь профессионалов Огненного Дворца – он предпочитает помнить, что он приличный человек, но так же он прекрасно осознает, где и чьей жизнью он живет)       Сюэ Яна на этот раз нет рядом. У них была возможность заново привести его в Пристань Лотоса или попробовать пристроить в Цишань Вэнь, но Ян отказался, предпочтя кочевую жизнь попрошайки. То ли смерти искал, то ли действительно знал, что делает – и с каждым годом от него все больше и больше веет темной ци. Цзян Чэн даже не задает вопросов, как малолетний бродяжка-оборванец умудряется не попадаться в лапы разбойников и работорговцев, только просит завернуть в Цишань и показаться на глаза Вэнь Цин. Не то чтобы Ян не делал этого без напоминаний – и далеко не потому что Цин все еще талантливейшая из врачей.       Итак, Сюэ Яна нет в Пристани Лотоса, и Цзян Чэну откровенно скучно. Он сам не знает, что мешает ему отправиться с Яном куда глаза глядят – точно не долг перед семьей и не страх перед опасностью. Лень – возможно. Чэн все так же предпочитает комфорт, даже если его наличие напрямую связано с головомойками матери и попытками хотя бы состроить из себя нормального ребенка. Цзян Чэн же не дурак, не хватало ему обвинений в одержимости или юродивости. Мать и так косо на него смотрит.       Одна из причин, по которой они больше не думают вернуться в техногенный Китай двадцать первого века – осознание, что они почти полностью забыли, как жить в техногенном мире смартфонов и электронных карт. Там им светит только психиатрическая больница строгого режима. А учитывая, что у Яна никого ближе друзей нет, родители Чэна скорее окончательно отрекутся от сына, чем будут возиться с больницами, а Вэнь Жохань вряд ли захочет брать на себя ответственность за всех троих… Проще оставаться здесь и не рыпаться.       Они не знают, что Жохань бы их не бросил.       В четырнадцать с половиной Чэн впервые срывается.       Обучение в Облачных Глубинах – явно не то, что ему нужно для душевного равновесия. Во-первых, заявляет он матери, там ничему не учат, только вбивают в голову глупые ланьские правила, которые никому, кроме Ланей, не нужны. Во-вторых, плевать он на того великого учителя Лань Цижэня хотел. И плюнет, между прочим, если окажется в удобной позиции – не рискуйте, матушка, дипломатическими отношениями с Гусу Лань, Цзян Чэн все равно не будет даже пытаться вести себя прилично.       Конечно, местные Лани ни в чем не виноваты, и у Цзян Чэна все еще нет никакого права их судить, но это тот случай, когда он не уверен, что сможет себя контролировать. Одна мысль о том, чтобы проявлять к Ланям положенное этикетом уважение, коробила его до зубной боли. Лань Ванцзи уже достаточно взрослый, чтобы внешне соответствовать тому себе, который утянул Вэй Ина в заговор против Вэней (или все было наоборот и инициатором выступал Усянь? Цзян Чэн не знает, но ему, на самом деле, плевать), так что Чэн уверен, что не сможет смотреть ему в лицо. Ему или любому другому Ланю – а еще в Облачных Глубинах гарантированно не будет Вэнь Цин, потому что она такая же и уже успела отписаться, что не планирует даже пытаться уговорить дядю отправить ее и Вэнь Нина в Гусу. Делать им там нечего.       В конечном итоге Цзян Чэн кричит на мать, и это впервые за три жизни, когда он так явно идет против ее мнения (не считая побегов из дома в первой жизни, но даже тогда он не повышал на нее голос), и это больно, но ему все еще плевать. Он повышенным тоном спрашивает ее, готова ли она разбираться с последствиями убийства одного из Нефритов клана Лань, и Пурпурная Паучиха наконец отступает. Она шокирована тяжелой электрической ци, окружающей ее сына ветвистыми пурпурно-белыми молниями, и она что-то читает в его глазах, поэтому смиряется. Цзян Фэнмянь, чуть менее озабоченный вопросами престижности и приличий в глазах других и уступивший желанию сына куда охотнее, только облегченно вздыхает.       В Гусу Лань не едет никто из Юньмэн Цзян, поэтому ни знакомства Вэй Ина с Лань Чжанем (возможно, Чэн действительно надеется, что сможет уберечь брата от тлетворного влияния Ланей, хотя он даже не может с уверенностью сказать, кто на кого влиял. Он просто верит в личность своего брата, костяк которой всегда одинаков из мира в мир – у всех, кто их окружает, характеры схожи друг с другом, просто имеют поправку на воспитание и жизненный опыт. И в этом списке репутация ниже, чем у Лань Ванцзи, только у Юй Цзыюань), ни расторжения помолвки Яньли и Цзинь Цзысюаня не происходит.       В шестнадцать, ровнехонько накануне Совета Кланов, Цзян Чэн специально ломает себе ноги на несанкционированной ночной охоте и получает законный повод не ехать в Цишань. Сюэ Ян, в это время ошивающийся в Пристани Лотоса, называет его дебилом, но с помощью темной ци помогает замедлить заживление травмы и даже добавляет немного сверху, отчего орденский лекарь прискорбно диагностирует «легкое отравление темной энергией». Пурпурная Паучиха в бешенстве – неучастие наследника Цзян в запланированном соревновании по стрельбе очень больно ударит по репутации Ордена, даже если их первый ученик, Вэй Усянь, триумфально победит с самым разгромным счетом за всю историю соревнований по стрельбе.       Цзян Чэн, и в прошлый раз на том Совете занимавшийся далеко не стрельбой из лука, наоборот доволен, как объевшийся сметаны кот. Встреча с Вэнь Жоханем в его планы не входит на ближайшую вечность, и сейчас, пока Бессмертный Владыка ни разу с ним, наследником Цзян, не виделся, этот план имеет право на существование. Ваньинь себя не обманывает – если он попадется Вэнь Жоханю на глаза, то игры в догонялки начнутся сызнова. Цзян Чэн прекрасно осознает, что если Главу Вэнь заинтересовал тот он, молодой-наивный (причем заинтересовал с первого взгляда, а проведенная вместе ночь и утреннее шоу «сильного и независимого» только закрепили эффект), то и в этот раз Ваньинь не уйдет без последствий. И это даже не взыгравшее ЧСВ, это чистый расчет – Цзян Чэн знает этого человека, возможно, чуть хуже, чем он знает Яна и Цин. С этим человеком напрямую связаны обе его жизни, и третий раз он не хочет в это ввязываться.       Здешний Жохань никогда не будет тем мужчиной, кого он полюбил (ну, если бы он им был, Вэнь Цин бы сказала – она проверяла. Там и сложного ничего нет, всего лишь обронить в разговоре пару словечек, значение которых тот Жохань определенно знал), и, ну…       К гуям. Вот просто к гуям, Цзян Чэн не хочет в этом разбираться, оставьте его в покое, второй раз он скорее на полноценную экскурсию в Огненный Дворец нарвется, чем заслужит уважение этого жестокого и довольно принципиального человека – местный Жохань не потерпит рядом с собой равного, коим Ваньинь привык быть для своего мужа.       Так что он спокойно отсиживается в Юньмэне и думает о том, что делать с войной. Вряд ли удастся полностью ее избежать – Жохань не ради его красивых глаз разорял Гусу и Цинхэ, но есть шансы, что она пойдет по другому вектору и Пристань Лотоса получит возможность отбиться по-человечески. Например, если первыми пострадают Цинхэ Не, или там Ланьлин… Ну, у Жоханя же нет повода наседать на Юньмэн Цзян, Ваньинь его не отшивал и вообще никак с Цишань Вэнь не связан, а Цинхэ Не нарываются уже не первое десятилетие, и начать с них – логично. Вон, хотя бы за отсутствие в Лагере Перевоспитания Хуайсана, если Цзян Чэн правильно помнит те дни.       Ведь так?       В семнадцать вся нормальность с грохотом летит в Бесконечную Бездну, потому что случается пресловутый Лагерь Перевоспитания, и пропустить его Цзян Чэн не может. Ну, он мог бы – ценой Пристани Лотоса, а он все еще достаточно нормален, чтобы не подставлять свой Орден настолько откровенно. Его радует, что в Лагере будет Вэнь Цин, с которой он встречался лишь несколько раз за эту жизнь, и то тайком на нейтральных территориях, и не будет Вэнь Жоханя. Сюэ Ян тоже проскальзывает на «вечеринку», пусть и не слишком честным путем. В прошлый раз он выгрыз свое место в делегации по праву второго ученика Ордена, но на этот раз Ян никогда не вступал в Юньмэн Цзян, поэтому ему приходится нейтрализовать какого-то заклинателя из маленького, совсем-совсем крошечного Ордена, не сумевшего наскрести положенных пятнадцать учеников подходящего возраста и отправившего только четверых. Цзян Чэн не хочет знать, чем новоявленный темный заклинатель купил молчание остальных троих, но все равно знает, что проблемы с нормальностью не у него одного. Не то чтобы Сюэ Ян когда-либо был нормальным.       Вэнь Чао, распустивший хвост перед толпой недобровольных учеников, Ваньиня не задевает, несмотря на возмущенное бурчание Вэй Усяня, успевшего поцапаться со вторым молодым господином Вэнь на приснопамятных соревнованиях. Ваньинь упорно видит перед собой еще одного ребенка – и да, в прошлый раз именно Вэнь Чао со своей шлюшкой пришел с огнем и мечом в Пристань Лотоса, и Цзян Чэн не убил его только потому, что был слишком занят разборками с Жоханем и немного опасался за последствия для своей задницы, если бы он действительно дотянулся до шеи Вэнь Чао. На этот раз он старше, и весь этот Лагерь в принципе кажется ему детской песочницей.       Стоящей на автомагистрали имени Черепахи Губительницы.       В любом случае прежде, чем они добрались до пещеры Сюань-У, Цзян Чэн самолично губит всю свою годами нарабатываемую репутацию «посредственности» одним предложением. А когда-то он бранил Усяня за неумение держать язык за зубами, да.       Дело происходит на плацу, во время небольшой передышки в «обучении», когда молодняк активно обсуждает последние новости и разговор затронул судьбу Облачных Глубин. Ланям сочувствовали все, сквозь зубы поливая Вэней бранью и раз за разом выплевывая это трижды проклятое «вэньские псины». Цин все еще Вэнь по крови, и Ваньинь с Яном не забыли, как носили бело-алые одежды, и все это в любом случае было обречено на провал, но нет, довело Цзян Чэна далеко не оскорбление.       Довело его сострадание к Лань Ванцзи, угрюмо хромающему на другом конце плаца по каким-то своим делам. Ему, этому ублюдку-Ланю, сочувствуют, его жалеют, кое-кто больно умный даже предлагает понести его на спине, а Вэней почему-то никто никогда не жалел. Как будто Цзян Чэн не помнит, насколько измотанной была Вэнь Цин в ту войну, которую он с Яном просидел взаперти во Дворце Солнца. Как будто он способен забыть сине-зеленый огонь, поглотивший его не родной, но ставший любимым, дом.       – Хуево ломали, значит, раз Второй Нефрит до сих пор способен ходить, – звучит его злой голос в очень вовремя повисшей тишине. – Надо было оторвать.       Сюэ Ян довольно ржет из своего угла.       – Я обязательно передам твое пожелание отцу, Цзян Ваньинь, – величественно бросает в его сторону Вэнь Чао, будто одолжение делает, и, ой. Кажется, что-то пошло не по плану.       Ян, скотина, заржал громче. Чэн уверен, что Вэнь Цин, которую с его места на плацу не видно, только что набила себе ладонью шишку на лбу.       Они идут в ловушку к Черепахе только потому, что у них нет возможности сорвать сие мероприятие полностью, а вокруг дети, и Цзян Чэн слишком нормальный, чтобы бросить их на произвол судьбы. Даже Сюэ Ян слишком нормальный, хотя он-то милосердием отличался меньше всех из них троих. К тому же, где-то в недрах этой твари хранится тот меч, из которого Вэй Усянь сковал свою жуткую Печать, и пускать все на самотек элементарно опасно.       В пещере Ваньинь легко останавливает Вэй Ина от приступа благородства – тот привычно отступает, не смея перечить брату. Ло Цинъян защищают Лань Ванцзи и Цзинь Цзысюань, что не спасает никого от пролитой в озеро крови и пробуждения Сюань У. Дальше все идет по отработанной схеме – Вэни сбегают, Ваньинь и Усянь проводят подводную разведку, Сюэ Ян отвлекает Черепаху и получает стрелу в плечо от косоглазого Ланя.       Плюс один повод ненавидеть ленточников, уже привязанный непосредственно к данному миру.       Цзян Чэн не позволяет себя отвлечь – Яну не тринадцать, ему такая же «почти сотка», как и им с Цин, он способен позаботиться о себе, пожалуй, лучше, чем они двое – и спешно эвакуирует детей, в качестве бонуса выволакивая наружу Вэй Усяня, тем самым не давая ему шанса познакомиться с пропитанным тьмой мечом. Сюэ Ян остается внутри, в компании хромоножки Лань Ванцзи – и, ну, что ж, когда Цзян Ваньинь спустя несколько дней возвращается за лучшим другом, он совершенно не удивлен, что от Второго Нефрита не осталось даже ленты.       Он так забавно барахтается в своих тяжелых белых одеждах, удерживаемый на поверхности воды особыми цзянскими печатями, которые Сюэ Ян выучил в бытность свою адептом Юньмэн Цзян, что смотреть на это оказалось даже забавно. Второй Нефрит смотрит на своего малолетнего мучителя с ужасом и непониманием, он пытается подать голос, но вода затекает в нос и открытый рот, и молодой Лань кашляет и задыхается, теряя все свое великолепие. Воды недостаточно, чтобы утонуть и он отчаянно бултыхается, отплевывается, сопит, бьет руками и ногами, вспенивая отравленную темной ци воду, он так яростно борется за свою жизнь, как будто Ян действительно планирует его утопить. Темный заклинатель смеется зло, колко, срываясь на хрипы и икоту.       Это он отбивал Вэнь Цин от демонов, когда те прорвались в Дворец Солнца. Он помнит кровь своей единственной подруги на своих руках, он помнит свой страх, что она никогда не очнется. Это был первый раз, когда он так боялся чего бы то ни было, и он презирает это воспоминание.       Когда привлеченная шумом Сюань У заглатывает предложенное ей угощение, Сюэ Ян перестает смеяться и довольно сверкает кроваво-алыми глазами. А потом падает на колени и плачет, хороня на дне озера что-то большее, чем ни в чем неповинного семнадцатилетнего мальчишку.       Цзян Чэн смеется, когда Ван Линцзяо обвиняет Вэй Ина в неуважении к клану Вэнь и требует наказать его по всей строгости. Единственная вина Усяня в этом мире – излишне хорошие навыки стрельбы из лука, и Ваньиню от этого смешно. Мать смотрит на него с нескрываемым ужасом, наверное, считая его психопатом и поражаясь тому, что это вылезло из ее чрева. Цзян Чэну становится только смешнее, и он минут пять откровенно ржет под перекрестными взглядами всех собравшихся. Кажется, один только Вэй Усянь его боится, впервые видя своего не-совсем-брата таким… страшным.       Сучка Цзяо-Цзяо успевает запустить сигнальный фейерверк в окно прежде, чем Ваньинь сворачивает ей шею – он хотел это с прошлой жизни, но тогда до Ван Линцзяо добрался Вэй Усянь, поскольку Чэн был слишком занят попыткой вернуться в родной мир, а на этот раз его не останавливает ничто. На самом деле, он хотел бы причинить ей больше страданий, но…       Это его первое убийство.       Ну… Вообще-то нет, не первое и даже не десятое, но оно первое, которое произошло не в бою и не было такой уж прямо необходимостью. Убить суку было его желанием.       И это, на самом деле, очень плохо, потому что желание такое у него уже было – с тем же Лань Ванцзи в Лагере или Вэй Ином несколькими годами раньше, только вот сейчас Цзян Чэн не пытался себя контролировать. Он убил человека из желания это сделать.       Ваньинь снова хохочет, от души пиная труп стервы, подпортившей ему жизнь даже с того света. Нормальность разлетается на осколки.       Юй Цзыюань выглядит разбитой, но это не мешает ей отклонить удар Вэнь Чжулю, появившегося на сигнал фейерверка.       Потом Пристань Лотоса горит, а Цзян Чэн не сопротивляется, когда его и Усяня мать заталкивает в лодку и связывает Цзыдянем. Он думает только о том, что Цзыдянь снова принадлежит ему – и о том, что его мать умрет, а он не хочет убивать Вэней. Сучку Линцзяо – хотел, а Вэней не хочет. Смерти Цзянов он тоже не хочет, но тут или одно, или другое и как-то думать надо было раньше. Он же сейчас не Вэнь. И становиться им не собирается.       Но Вэнь Цин все еще Вэнь.       В Илине их встречает Сюэ Ян, полирующий ужасно ржавый меч со знакомой энергетикой Тигриной Печати Преисподней – и как только достал, если Черепаха после его «небольшого пикника на берегу озера» осталась жива (Ян, зная, что их ждет, захватил с собой в пещеру запас еды, воды и медикаментов, внаглую пользуясь тем, что Вэни не проверяли «учеников» на темную ци). Вэнь Цин с ним нет, в надзирательном пункте хозяйничают незнакомые Цзян Чэну люди в бело-алых ханьфу. Что делать дальше, они оба не знают и решать без Цин что-то глобальное не собираются, а Вэй Усянь не вмешивается, завороженно слушая разговоры брата и его внезапного друга. Вэй Ин не идиот, и пусть он не вырос лидером, ему хватает силы воли не быть подавленным жуткой энергетикой этих двоих. Он слушает и запоминает – но, на самом деле, ему совершенно некуда идти. Единственное, что он может, это подчиниться воле Цзян Ваньиня, что бы тот ни решил. Усянь бы предпочел месть, но он боится того, как понятие мести мог бы интерпретировать Ваньинь.       Вэй Усянь отправляется в Мэйшань, к Яньли, а Цзян Чэн остается с Сюэ Яном, и это решение не то, которое требует обсуждений, поэтому Вэй Ин, недовольно поджав губы, молча исполняет приказ, хотя и знает, что за невыполнение или возмущения ему никто ничего никогда не сделает. Просто перечить Ваньиню он не может на моральном уровне, и это, наверное, нормальное явление для сына слуги перед лицом своего господина? Он не уверен. Цзян Чэн никогда не заставлял его подчиняться и, кажется, большую часть жизни вообще игнорировал, никак не указывая на статус Вэй Ина в своей семье, и это немного обезоруживает. Вэй Ин не уверен в границах дозволенного, зато прекрасно видит, что у тринадцатилетнего мальчишки со ржавым мечом никаких границ нет и в помине.       Весть о смерти Вэнь Жоханя настигает Яна и Чэна всего через пару недель, когда они ужинают в уютной таверне в небольшом городке на границе Ланьлина и Цинхэ. Говорят, убийцей был старший сын не-Бессмертного Владыки, Вэнь Сюй. Говорят, его не устраивала военная политика отца. Говорят, теперь все изменится к лучшему.       Когда Вэнь Жохань, выслушав рассказ А-Чао о совете оторвать Второму Нефриту ноги, роняет в сторону Ваньиня заинтригованное «интересный мальчик», Вэнь Цин пугается. Она прекрасно знает позицию друга на этот счет, она разделяет его мнение, и она не видит в этом человеке перед собой своего дядю или своего Главу. Она все эти годы оставалась в Цишань Вэнь, потому что это удобно и выгодно, но она так же помнит, как дядя, еще тогда, в Шанхае, учил ее держаться за близких ей людей.       Вэнь Цин травит Бессмертного Владыку методично, неделями, своими руками принося ему лекарство «от здоровья». Она, старше биологического возраста своего тела на три четверти века, имеющая высшее медицинское образование и вошедшая в историю и легенды прошлого мира, как великая целительница, знала, какой яд стопроцентно возьмет Бессмертного Владыку. Яд на основе родственной ци – обратная сторона того трюка с «проклятием последнего вздоха». Яд, которого не должно существовать, ибо половину его рецепта Вэнь Цин пришлось воссоздавать с нуля (чисто из интереса, получится ли у нее потом изобрести противоядие – на счастье, муж ее лучшего друга достаточно ей доверял, чтобы позволить эксперименты со своей кровью).       У Вэнь Жоханя нет шансов выжить, но, конечно, прежде чем умереть, он находит виновницу своего плачевного состояния. У него из всех семи цицяо течет черная кровь, он хрипит и пошатывается, оставляя на гладких деревянных панелях разводы темной крови. Даже его пот в последние минуты жизни становится кровавым – яд жестокий, но надежный.       Убить ее у него уже не хватает сил.       И это – первое убийство невиновного на совести Вэнь Цин. Вэнь Жохань не сделал ничего, в чем она его мысленно обвинила – и, вероятно, даже ни о чем таком не думал, но нормальность Вэнь Цин такая же надтреснутая, как у остальных.       Она растирает на шее синяки, оставшиеся от широких ладоней Главы Вэнь, и ни о чем не жалеет.       Вэнь Сюй, несколько Старейшин и прибежавшие на шум стражники, смотрят на нее в ужасе, замешанном на восхищении.       Вэнь Цин нагоняет их еще спустя несколько дней. На ней нет кланового ханьфу, а волосы обрезаны в короткое каре. Ян и Чэн видят ее с такой прической впервые со времен студенчества, и не могут сдержать удивления, но Цин длина ее волос, кажется, не волнует вообще. Попытка заточить ее в темницу и наказать по всей строгости вэньской фантазии закончилась плачевно, а обрубленные в качестве знака рабства волосы было не очень-то и жаль.       Что удивительно, война, на самом деле еще даже толком не начавшаяся, со смертью Вэнь Жоханя почему-то не заканчивается. Вэнь Сюю, Вэнь Чао и Старейшинам, конечно, сейчас не до боевых действий, у них есть задачи поважнее вроде организации достойных похорон, установления нового Главы, торжественной церемонии… Дел много, времени мало, опасностей на каждом углу – ворох. И враги не дремлют, как внутренние, так и внешние: для Цинхэ Не ослабление ненавистных соседей – слишком удобный шанс перегрызть вэньским псам глотки. Для Гусу Лань, чей нынешний Глава является хорошим другом Чифэн-цзюню, это шанс отомстить за свой Орден, своего отца и своего брата. Для Ланьлин Цзинь – просто возможность подзаработать золотишка и раздобыть дорогих трофеев в сокровищницу. Для Орденов поменьше – возможность отхватить крохи с пиршественного стола трех Великих Орденов.       Мир погружается в хаос кровавой бойни, в которой Цишань рвут на части голодные, злые собаки, неизменно уверенные в своих праведности и праве. «Вэни давно нарывались» – говорят они, презрительно кривя в усмешке губы. «Вэни заслужили» – выплевывают они сквозь зубы, перерезая глотки пленникам. «Вэни начали первыми». «Мы делаем благое дело». «Без вэньских псин мир станет чище».       Ваньиню и Вэнь Цин на это смотреть мерзко. Сюэ Яну – плевать чуть меньше, чем полностью. Для него в любом мире в первую очередь важны были только трое – Сяо Синчэнь, Чэн и Цин, плюс в последние несколько десятилетий жизни в прошлом мире в этот короткий список пробились Вэнь Жохань и Сун Лань (оба – со скрипом и на второстепенных позициях, но Ян тоже все еще человек, ему не чужда привязанность), все другие знакомые и незнакомые людишки вызывают у него чувства в диапазоне от желания убить до удивления, что они существуют, так что ничего странного, что разворачивающаяся бойня его не задевает.       Другое дело, что он обеспокоен реакцией своих друзей. Ладно, убийства – прошло слишком много лет с тех пор, как их касался уголовный кодекс КНР, ладно нежелание ввязываться в войну в роли политической силы, но… Вэнь Цин не пытается никому помочь. Она, врач от бога, целительница с мировым именем, проходит мимо раненых, будь они Вэнями, Ланями или случайными крестьянами. Цзян Чэн закрывает глаза на выломанные двери в дома простых горожан, на начавшийся голод и на испуганные взгляды местных жителей. Это ненормально для них.       Сюэ Ян, сжимая в руке все еще никуда не пристроенный ржавый меч, оглядывается по сторонам, будто в надежде обнаружить где-нибудь залагавший пиксель в матрице или рябь талисмана иллюзии, и не понимает, какого гуя его друзья, обычно готовые нести в мир прогресс и насаждать искореженную под магические реалии справедливость двадцать первого века, не делают ничего.       Они даже не знают, чем они хотят заниматься. Чем они планировали заниматься, если бы не война?! И это так странно, так ненормально, что Ян вдруг резко откапывает в недрах памяти сведения о ПТСР, депрессиях, тревожности и прочих психологических заморочках, которыми, на самом деле, никогда не интересовался, но, во-первых, как и любой современный человек знал об их существовании, а во-вторых, гуй побери, Сяо Синчэнь был гребанным психологом, Сюэ Ян нахватался от него всей этой дряни как минимум по верхам.       И теперь его накрывает осознанием, что его друзьям нужен гребанный врач, которого не существует. Хоть реально тащи их за шкирки в безымянный храм в Гуаньсу, моля всех богов вернуть их в Шанхай, и пинками отправляй к психиатру – как они грозились поступить с ним – потому что иначе он их потеряет, а Сюэ Ян не хочет оставаться один.       Даже если он после этой жизни окончательно сдохнет в наказание за вмешательство в планы богов, он эгоистично предпочтет вечность в компании друзей, а не холодное забвение, потому что, ну, бессмертие его забавляет. И наверное же, должна быть причина, почему они опять шарятся по другому миру, а не мирно гниют в гробах? Вряд ли вся эта дрянь – нормальное явление, иначе каждый второй владел бы воспоминаниями о прошлой жизни, или попаданчестве, или вообще что тут происходит. Но Сюэ Ян за свои полвека блуждания по двум мирам никого подобного им троим не встречал, и он понятия, блять, не имеет, что ему нужно делать.       Он просто знает, что самый больной в их компании – это он, со своей маниакальной гиперфиксацией на Сяо Синчэне и привычке за ним сталкерить. Цзян Чэна можно заподозрить разве что в подчинении абьюзеру – и, ну, Жохань не настолько плох, чтобы об этом беспокоиться, иначе Ян бы не развлекался всю прошлую жизнь шипперством и сводничеством – а Вэнь Цин, святой человек, максимум страдает трудоголизмом и рабочим эскапизмом. Ян бы предпочел, чтобы все так и оставалось, его совершенно не устраивают два безразличных ко всему маньяка вместо дорогих друзей.       Поднебесную колотит. Помимо вяло сопротивляющегося Цишаня, бесхозным остается брошенный наследником Юньмэн, в этом мире не ставший даже надзирательным пунктом Вэней. Цзинь Гуаньшань все еще слишком жаден, чтобы упускать выгоду, а Гусу Лань и Цинхэ Не, при всех своих правилах и законах чести, не могут позволить Цзиням вырваться вперед и воцариться, как Жохань на солнечном троне, за счет территорий, награбленных богатств и юньмэнских водных торговых путей. Поднебесная утопает в крови и склоках.       Сюэ Ян знает, где искать Сяо Синчэня – точнее, он знает, когда его искать, но до удобного момента еще не один гребанный месяц, потому что Синчэнь спустился с горы Баошань-саньжэнь только после провала Аннигиляции Солнца. Сюэ Ян не уверен, что дотянет до этого момента – боги и демоны, он не знает, что ему делать завтра – поэтому приходится идти от обратного.       Он предлагает друзьям попробовать найти причину их нынешнего перемещения – на счастье, это не вызывает подозрений, потому что аргументов у него аж два. Вопрос путешествия между мирами он затронул еще в прошлой жизни, выклянчив у Вэнь Жоханя трактаты с той печатью-телепортатором; и Сяо Синчэнь.       Да, он предложил пойти к Баошань-саньжэнь, потому что она может что-то знать о других мирах, и Цин с Чэном подумали, что у него приступ гиперфиксации на Сяо Синчэне, и что? Он определенно может собой гордиться, особенно когда сам разберется, действительно ли ему нужна бессмертная заклинательница, или он себя обманул и реально хочет побыстрее увидеться со своим (вообще-то, не совсем своим, но Яна, в отличие от Цзян Чэна, такие мелочи жизни не очень волновали) любимым даочжаном.       Баошань-саньжэнь не может посоветовать ему ничего, кроме как бороться с первопричиной – буквально. Она не знакома с терапиями будущего, она даже не является лекарем душ, все, на что она способна – это материальное, физическое целительство и воспитание сирот.       Перемещаться в прошлое самостоятельно Сюэ Ян отказывается, потому это значило бы, что ему придется разбираться со всем в одиночку и нести ответственность за рассудок Чэна и Цин. Он предпочел бы заниматься этим вместе, и они с Баошань-саньжэнь разрабатывают другой план. Получается решение в стиле забивания гвоздей ядерной боеголовкой, но варианта лучше у Сюэ Яна нет. На самом деле, ему даже интересно, что получится в итоге – уничтожится ли реальность, в которой он находится прямо сейчас, или ему придется жить дальше с мыслью, что он помог каким-то другим Чэну и Цин.       Ах, надо было ему смотреть «Доктора Кто» внимательно, а не залипать в телефон большую часть времени, краем уха слушая английские реплики и краем глаза читая китайские субтитры.       План, конечно же, все равно идет по одному месту, потому что, очевидно, не стоило использовать в качестве основного источника энергии древний меч из жо… панциря многосотлетней демонической Черепахи. Тогда бы, возможно, книга с предсказанием будущего не устроила бы цирк с конями перед всем заклинательским миром.       Ну, с другой стороны, может, хоть на этот раз заклинатели без войны обойдутся…       Правда, образовалась относительно-новая проблема. Вэнь Жохань опять начал смотреть на Цзян Чэна с интересом. Сюэ Яну уже даже не смешно, если честно.