give us a little love

Дай нам любви немного, Дай лишь немножечко любви Нам никогда ее не будет много, И не хватает каждый раз, увы.

Кира прямолинейная и холодная ко всем до жути, кажется, ничто не способно растопить ее ледяное сердце. Каждый прохожий, испортивший как-то ненароком ей жизнь, непременно получал свою порцию негатива на голову. Даже близкие мирятся с ее безразличием и тяжелой рукой, которую она применяет иногда даже не специально. Она самый настоящий Питер, в котором смогла согреться Лиза. Может быть, не до конца; может, заледеневшие и распухшие слегка тонкие пальцы тому доказательство, как и слегка покрасневшие щеки в этот пятничный вечер. Но сердце говорит об обратном, особенно когда кожа горит слегка после прикосновений пухловатых губ, нет. Оно даже кричит о том, что объятия обеими руками, пока татуированные ее за талию держат, а она сама шею тонкую обвивает своими с глубокими шрамами — лучше, чем сотни до, в школе. Проведенное с неприступной ледяной барышней время, причем весьма веселое и беззаботное, греет душу, как может. Она ее еле вытащила погулять почти сразу после школы, лишь бы еще время провести, лишь бы еще ее запахом сладким насладиться. Карие глаза хватаются за каждую деталь в неповторимом образе уходящей неспеша Медведевой: светлый бомбер, из которого старшая не вылезает уже дня два, ведь купила недавно за тысяч восемь, белые кроссовки, которые она умудрилась не запачкать за весь вечер ни разу, очки с затемнением с белой оправой, надетые на голову. Блондинистые осветленные волосы выглядят при таком освещении слишком естественно. Зеленый светофор сменяется красным, проезжает пара машин, чьи фары ослепляют на секунду, но не мешают наслаждаться скрывающейся во мгле фигурой. И вновь оставить на молочной коже десяток кровоточащих ран — последнее, о чем хотелось думать, когда фигура блондинки терялась в игре света тусклых фонарей, горящего светофора и слепящих фар. Щека фантомно вспыхнула после оставленных ушедшей Кирой поцелуев, а вместе с тем Лиза почувствовала, как сгорает до тла ее сердце. — Развей мой пепел по ветру, если простишь мне этот поступок.

***

Они вместе учатся с первого класса, а сидят за одной партой лишь два последних года, но Андрющенко хранит тысячу совместных фотографий и тик-токов, которых с соседкой больше, чем с подругой детства. У нее в галерее двенадцать тысяч фото и она разрывается уже, но фото Киры кумиров не хочется перемещать в корзину. Сложно понять, когда именно Лиза начала не спать ночами, делая эдиты с любимой одноклассницей. Когда стала засматриваться на ее острые черты лица и ассоциировать каждую любимую песню в плейлисте с ней. Но можно точно понять, как томный взгляд старшей, что глубже, чем Байкал, как ее прекрасная лучезарная улыбка с ровными донельзя зубами, как кривоватый почерк и похуизм отразились на ментальном состоянии Елизаветы. Если днем влюбленность нежеланная дарит бабочки при долгих объятиях и поцелуях дружеских в щеку, то ночью, в темной комнате собственной, только боль самую настоящую, разрывающую бинты на сердце. Эти самые бинты Медведева в школе накладывает, а потом снимает своим решением не показывать, что все видит. Зато Андрющенко сама с утра бинты на болящие до судороги в пальцах руки накладывает, надевает в этот раз толстовку черную даже на тренировку по волейболу вечернюю, пытаясь скрыть, как при каждом пасе ужасно порезы горят. Пытаясь не задохнуться от жары в кабинете, пока Виолетта непонимающе пытается донести, что без кофты этой лучше будет. Их общая одноклассница Виолетта и, определенно, одна из самых близких к Лизе в классе, не смотря на всю близость, ничего не знает. Никогда никому шатенка не смела жаловаться на боль в руках, на свои проблемы и неразделенную любовь. Только одним майским вечером проебалась, уже не справляясь с грузом безответных чувств. — Блять, Индиго, серьезно? В нее? — Малышенко глазеет на экран телефона в чужих руках, где играет эдит, посвященный Кире, в объятиях которой лежит виновница ахуя татуированной подруги. — Вил, я не хочу, давай не об этом? Я же говорила, что ты ахуеешь. Просто закроем тему. — Ускорив шаг, Лиза надеется искренне, что одноклассница ее поймет, а та понимает. Всегда понимает. Следует ее примеру и они сразу переключаются на другую тему, поднимаясь по мосту. Все дело не только в неуверенности Андрющенко в самой себе. Навязанные обществом комплексы, не смотря на гримасу безразличия на лице, конечно, все еще болью отдаются в сердце; но даже если бы самооценка ее не подводила, она бы никогда не смогла признаться лучшей подруге в чувствах, потому что днями выслушивает, как Стас со второй школы симпатичен ей, как волейболист под прозвищем Британские шортики из их школьной команды хорош, как подал вчера планер ахуительно и как Кира также играть хочет. Медведева гетеросексуал. Нормальная. Блять, по мальчикам. Она никогда чувства Лизы не поймет, никогда не примет, никогда не допустит даже мысли такой. Она все видит, но молчит. — Вил, нам обеим от этого будет лучше. Поревет и забудет.

***

Теплый ветер поглаживал щеки и перепутывал черные, как смола, волосы. Путал пробор и всячески портил обзор на темно-фиолетовый закат, где на горизонте уже практически скрылось солнце, на зеленые поручни и проезжающие мимо на огромной скорости машины. Из мыслей не вылезали те самые холодные вечно руки, которые могли согреть даже в самый холодный вечер. Аккуратные татуированные пальцы, протягивающие кассирше в гипермаркете монеты за два батончика Альбени, вытянутый в бок локоть, позволяющий его обхватить и идти вместе под руку. Строчки песен крутились в голове вперемешку с различными мыслями, создающими кашу. Касаться перил металлических совсем не хочется, они холодные, обвиты все паутиной, ведь весна к концу подходит и вся ненавистная Лизе живность повылезала, в том числе и пауки большие. Захватывающая красота заката и плывущих по небу облаков, за которыми где-то скрывалась луна, которую, к сожалению, не может сфотографировать Андрющенко из-за разряженного телефона, но точно навсегда запечатляет в голове. Руки бледные сами тянутся к поверхности холодной. И вправду, морозят. Но не сильнее, чем бездонные глаза чужие, в омуте которых ты не только тонешь, но и захлебываешься мучительно, чувствуешь, как разрывает легкие на части, как дыхание перекрывает, но если бы Лиза могла, она бы добровольно шагнула на глубину. Ей приходится каждый день взгляд отводить от смотрящих ответно глаз на доску, исписанную формулами и примерами кривым почерком одноклассников. Тело пробирает легкая дрожь, но не от холода и внезапно усилившегося ветра, а от нахлынувших воспоминаний. Уголки глаз мокреют немного, но все, что можно — Лиза уже ночью этой прорыдала. Умиротворенность, преследовавшая всю дорогу, еще не окончательно подавлена печалью. Печалью смирения. Что завтра она не увидит свою Киру в жизни, Кира предпочла Битву экстрасенсов смотреть, дома чай горячий попивать и до двух проспать. Что никогда она ее не поцелует в ее губы пухлые, сводящиеся смешно в тонкую полоску, когда она злится. Что ни-ког-да она о Лизе не отзовется так, как хотелось бы, как каждый раз думает о ней шатенка. В шоппере молочном с кучей значков, где и обложка альбома от The Neighbourhood, и персонажи Клинка, рассекающего демонов, две пачки краски для волос лежат. Кира всегда твердила, что ей брюнеты нравятся, да и вчера на алгебре, когда Андрющенко спросила напрямую, ей ответ дали в лоб, перебив. — Мне бы пошел каштановый? Черный надоел уже, думаю перекра.. — Да! Определенно да, Лиз, красься! Отвечаю, тебе пойдет. Забыла, всего лишь забыла, что Лиза всегда до этого брюнеткой была, а в черный волосы красить начала год назад. Или просто не хотела запоминать. Не всматривалась. Как жаль, что Лиза так и не успеет перекраситься, жаль, что не увидит реакции одноклассницы, которая искренне похвалит, улыбнется и поднимет настроение комплиментами. Формальными. Дружескими. Шоппер ее, запачканный пылью, так и на мосте валяется. Валяется, пока по нему велосипедист проехал случайно, остановился и устремил взгляд вниз на останавливающийся поезд. Валяется, как и хозяйка его пластом на рельсах грязных, безжизненно смотря в бетонный мост. Валяется уже минуты три, пока Лиза взбиралась на перила, пыталась с учащенным сердцебиением справиться. Пока пыталась балансировать, встав прямо, руки разведя в разные стороны. Пока считала секунды, смотря на приближающийся поезд. Пока пыталась упасть обратно, в последний момент испугавшись гула, сигналящих позади машин и тряски. Пока ветер не предписал ее судьбу. Пока юное тельце не рухнуло вперед, упав прямо на рельса. Валяется, в последнюю минуту сознания думая только об одной, только о ее реакции на оставленные в телефоне заметки, где стихи про нее, на видео сделанные, только о будущих слухах о ее ориентации и всевозможного осуждения от Киры. О брезгливом взгляде и попыток забыть. Как же она ошиблась. Как же ей нужно было ухватиться за что-то или передумать перед тем, как идти по мосту, а не под ним. Как же нужно было все-таки провести Киру до дома, предложить, попытаться. Она бы не отказала. Они бы болтали еще без умолку полчаса, пока не пришлось бы снова расставаться. Как же нужно было не влюбляться в холодный Питер. Эту новость по новостям крутить будут. В телеграмм-каналах разлетится видео с регистратора в машине очевидца. Везде клеймо конченной лесбиянки любящей девочке будет присвоено. В школе долго слухи гулять будут. Классная руководительница, у которой в этот день рождения был, уволится через месяц. Если бы Лизе дали шанс взглянуть на реакцию окружения на ее смерть, она бы не выбрала мать. Она бы не выбрала Вилку. Она бы лишь подумала об одной, чья реакция, скорее всего, новую порцию боли принесет. Но Лиза не знает и никогда не узнает. Похороненное со скорбью десятков людей тело любящей девочки загниет в земле, как и сердце корящей себя за произошедшее Киры. — Прости, прости, сука, гребаная ты сука! — Будет на коленях стоять у могилы плачущая блондинка. — Я прощаю, Кир, прощаю, за то, что не кремировали и ты не выполнила мою просьбу. Как жаль, что она даже не придет никогда на ее могилу. Как жаль, что оборвет абсолютно все связи с ее семьей, забрав у нее телефон Лизы и разбив вместе со всеми воспоминаниями.

Я знаю, ты все видишь, Ведь я вижу это тоже Поцелуй меня в последний раз Как только сможешь Теплый ветер гладит лицо, а я глажу твое, Растворяемся где-то.. Это наш последний восход, И последний закат, И последнее лето.