Изгой

      Потихоньку разбирая вещи и раскладывая их по квартире, Эмма неспешно рассказывала истории десятилетней давности. Брин уговорил её впервые выйти за временную границу в двадцать один год, когда девушка окончила колледж. Может Брин никогда бы не признался, но ему было интересно, кто вырастил этого человека, настолько доброго и тихого. Совсем… другого.       Эмма не может противостоять Брину ни силой, ни тем более мастерством. Она полностью оправдывает первое впечатление о себе, как о маленькой и осторожной девчушке. Очень неловкая и неуклюжая, боится лишний раз надавить или толкнуть сильнее обычного.       Однако, находясь в одиночестве и занимаясь точной работой, почти ювелирной, она создаёт шедевры. В коробках лежали гравировки, вырезки, вышивки, девушка не спешила их доставать и как бы невзначай накрывала одеждой. Руки у Эммы растут из нужного места, но она всё ещё может удариться головой о дерево, даже если оно будет единственным в огромном поле. Она вечно летает в облаках и думает о своём, оттого и невнимательна.       Может рассказывать о себе она не хотела, да и почти нечего, но Эмма очень любит говорить. Если начнёт, уже не остановится, будет болтать обо всём, долго и без запинок.       Эмма выросла в хорошей семье, любящей и большой — сама была старшей, ещё двое братишек. О младших заботилась «из завесы», никогда не говорила о любви прямо, не обнимала, не жалела, но очень хотела. Эмма не позволяла себе проявлять эмоции привязанности, думала, что со стороны это выглядит жалко. Отдавала себя всю семье. В любом месте и деле Эмма была тихой, даже стеснительной. Крайне редко подавала голос, не рвалась вперёд, продолжая молча наблюдать.       После выпуска из колледжа получила от родителей в подарок небольшой магазинчик, давно приносящий семье доход. Эмма не собиралась им заниматься, поэтому за пол года автоматизировала его работу почти до идеала, получив практически пассивный доход. — Так где твои корни? — сложив руки на груди, Брин откинул голову на спинку дивана и расслабленно прикрыл глаза. — Не знаю, — стоя спиной к мужчине, она облокотилась о ящик и пожала плечами. — Ты не знаешь? — брови вопросительно поднялись и он спросил уже тише. — Их нет? — Если бы хоть с кем-то из них что-то случилось, я бы не выдержала. Они есть, где-то есть, — Эмма начала кивать невпопад. — Я… быстро уехала. Сменила фамилию, номер. — Не выдержала бы и при этом бросила? — он презрительно хмыкнул. — Называй как хочешь. Я не хочу однажды ответить на звонок, в котором расскажут о смерти моего отца, братьев или матери. Я не хочу иметь с ними что-то общее и позорить их фамилию. Я не хочу… не хочу всего этого. Пусть они останутся такими, какими я их запомнила. — Сама ведь рассказывала о важности семьи, говорила как мой брат для меня важен, даже не спросив меня. А сама? — Я не говорю, что поступила правильно. Но по-другому не смогла бы жить.       Эмма перестала поддерживать связь с семьёй. Она и сама не знает где те живут, переехали ли — Эмма не интересовалась совсем. Почему? Это освобождало от ответственности и лишних мыслей. И девушку всё устраивало. Она всё ещё любит свою семью, больше чем кого-либо. Эмма отказалась от единственного круга общения, пустившись в бесконечную дорогу.       Она не купила квартиры, хоть и могла себе позволить. Купила машину и построила маршрут до ближайшего города со словами «А там будь что будет». Она не знала чего хочет от жизни, но получала удовольствие от длительных дорог. Всё дальнейшее время провела в поездках, в поисках хоть какой-то цели. Её смыслом жизни… стал поиск этого самого смысла.       Она просто бесцельно идёт по жизни, ищет ответы на вопросы о вечности. И пока не может найти ни одного. Всегда ставя цель Эмма её достигает и остаётся только пустота. В конце концов ставить цели надоело, или они заканчивались. — Как ты говоришь?.. Звучит лицемерно, не думаешь, — лёгкая ухмылка на пару с непониманием. — М-м! — она резко повернулась раскрыв рот в театральном удивлении. — И это ты будешь осуждать меня?       Шаг вперёд и Брин напрягся. — Я про себя всё знаю, я знаю, что в первую очередь я трусливый эгоист, уж поверь, знаю, — ещё шаг и руки с напряжением в пальцах раскинулись в стороны. — А вот ты о себе нихрена не знаешь, делаешь что вздумается, думаешь что хочется.       В глазах девушки ни капли возмущения, только гнев. Брови недвижимо остались на одном уровне, никак не изогнулись, даже морщины на лбу не проступили. Брин резко вдохнул воздух, внезапно показавшийся холодным. Растерялся. — А у меня есть границы, и если я их переступлю, тогда и подумаю, что именно я сделала в этой жизни не так, — она склонилась над лицом мужчины. — Ты переступил, но не подумал. Не тебе меня осуждать, и точно не тебе меня учить.       В сравнении с Эммой — Брин сильнее, быстрее и выносливей, даже без способностей бессмертного. Во-первых он мужчина, во-вторых мужчина, посвятивший жизнь военному мастерству, в-третьих среди элитных гвардейцев Брин был лучшим, при том ещё находясь в академии.       Невозможно сидеть на месте, пока Эмма наседает сверху… Это выглядит как-то, за что бы подчинённые засмеяли его в первую очередь. Но Брин не оттолкнул девушку, не ответил в той же манере, пусть и очень хотел. Ответа не нашлось, так как Эмма сказала правду. Брин — обиженный на весь мир идиот, сделавший выбор на эмоциях двадцать лет назад, так и не смирившийся за это время с собственной ошибкой и последовавшей за ней смертью. Эмма первая, а может и последняя, кто высказал эту правду в лицо, в неожиданно грубой манере. И сейчас, ей это сойдёт с рук.       Брину был нужен человек, который проявит заботу и будет в состоянии поставить гордость на место. Как друг. Может он будет яростно утверждать, что никакая жалость ему не нужна, но в глубине души, он надеется на сожаление. Он хочет обычного, людского понимания. Брин и сам не знал, что именно хотел услышать от брата, может как раз эти слова и звонкую пощёчину, а не вечные оправдания и попытки примирения. Он не знал чего вообще хотел от жизни, как и Эмма. Он устал от одиночества и оттого ненавидел весь мир.       Эмма будто заменила старшего брата, которого так не хватало. Сестра, брат, разницы ведь нет, важно, что это старший член семьи. Рядом с Брином, девушка чувствует себя… старше? Точнее сказать мудрее. Поэтому в словесных стычках считает себя главной, смело вставляя нравоучения. А сейчас незаметно для себя разозлилась и высказала всё то, что планировала объяснить позже в очередной лекции о семейных ценностях. — Прости, — выпрямившись, Эмма скрыла рот за ладонью, протянув указательный палец к уголку глаза, а большим сдавливая щёку. — Ты просто сказал как есть, а это обидно. Я на себя разозлилась. Прости пожалуйста. — Ты тоже, — неопределённо повертев рукой в воздухе, мужчина отвёл глаза в сторону. — Тоже прости, — это слово далось тяжелее остальных. — Я не хотела этого говорить, — челюсти напряжённо сжались, а уголки губ опустились вниз, когда Эмма неловко поставила руки на пояс. — Хотела, — усмехнулся Брин. — Давно меня ни в чём не обвиняли. — Если честно, давно меня никто не выводил, — улыбнувшись, девушка с осторожностью глянула исподлобья.       И всё же, девушка не бесконечно добрая. Это принесло небольшое облегчение. И возможность взять ведущую роль в разговоре. — Может не мне тебя учить, но и не теб… — А я думаю, тебе есть чему у меня поучиться, — на полуслове прервала Эмма, отчего Брин обречённо отвернулся. — Терпению например.       Мужчина поднял бровь в немом вопросе. — Я долго тебя терпела. — Туше.       Эмме… нужен был кто-то, о ком можно заботиться. Кому она отдала бы все эмоции и навыки. Эмма преуспела во многом, руки у девушки золотые, характер блещущий добротой, но ей не для кого стараться. Она полна любви и желания отдать её целиком, но нет человека, которому Эмма могла бы посвятить часть жизни. Ей хочется проявлять заботу, это счастье, без которого она угасает. Да и… Эмма тоже устала от одиночества.       Этих двоих объединило одиночество.

***

— Где моя резинка? — девушка встала в центре гостиной и раскинула руки в стороны. — Где?       В комнате больше никого не было, поэтому Эмма спрашивала у самой себя. Резко крутанувшись она направила оба указательных пальца на высокий шкаф у стены, сверяя его самым внимательным взглядом, будто подозревала в предательстве галактических масштабов. Этот разворот выглядел бы эффектно, если бы не волосы, ударившие по лицу с размаху. Уже расчёсанные и наэлектризованные, потому прилипшие ко лбу и малость повисшие на ресницах.       Увидев себя в зеркальной дверце, девушка заулыбалась и не меняя позы подвигала плечами вверх-вниз. — Резинка моя где, — выпятив нижнюю губу Эмма несколько мгновений смотрела в глаза отражению. — Бри-ин!       Дверь в коридоре открылась и выйдя из комнаты, взлохмаченный мужчина тут же облокотился о косяк. Хватило сдержанного вопросительного кивка, чтобы Эмма задорно скопировала позу: на дверь уложила руку, а уже в руку ткнулась головой. Этой же рукой она отчаянно жестикулировала. — Ты мою резинку нигде не видел? — когда Брин собирался выдать язвительное «Да откуда мне знать, где твоя резинка», а девушка была уверена, что он именно так и ответит, Эмма продолжила, тараторя так, что не получилось бы даже многозначительно хмыкнуть: — А вдруг ты видел! У меня уже всё, взгляд замылился. А ты, такой внимательный, случайно заметил и героически мне помог. Не видел? Она такая широкая, бежевенькая…       Эмма остановилась, когда мужчина опустил голову и слегка отвернулся. Брин очень старался сдержать улыбку. И у него даже получалось. Вот только девушка замечает любые изменения на скупом к эмоциям лице. — Чё ты рж…       И тут её взгляд падает на собственную руку, которой она так энергично двигала перед своим же лицом. Не бежевая, скорее уж серая, растянутая резинка надета на руку как браслет. На правую, на которой девушка обычно носит часы. Эмма рассмеялась тут же. — Знаешь в чём твоя проблема? — тихо спросил Брин, через силу стирая с лица тёплую эмоцию, которая уже позабылась настолько, что казалась неправильной и даже постыдной, но в ту же секунду очень приятной. — Что, только одна? — сквозь смех, прерываясь на вдохи сострила Эмма.       А Брин снова впал в ступор. Он собирался машинально ответить в той же манере, но осёкся — стало некомфортно.       Никто из его окружения не умел шутить над собой, даже напарники из академии обычно себя возносили, считая что слова подобного рода ниже их гордости. А после ухода из города и решения жить среди нежити — никто не мог себе позволить даже думать о колких шуточках, которые могли задеть или заставляли усомниться в словах командира. На памяти только один человек сам над собой смеялся. Только Нэш. И теперь Эмма.       Стоило парнишке из столь давнего прошлого отпустить очередную остроумную насмешку, как Брин терялся. Он не умел на них отвечать, потому что ответ обычно означал ещё большую издёвку. Нэша напротив, хотелось защищать, пусть тот и был старше. Он был самым близким другом, и наверное им остался. По крайней мере Брин до сих пор считал его таковым. Поэтому острить язык не поворачивался, а совесть протестовала. Совесть… надо же.       Эмму… тоже хотелось защищать, уже не смеяться или принижать как в первые дни знакомства, нет. Эмма слишком много сделала, чтобы её не уважать. Значит ли это, что она стала другом? Таким же близким, коим был Нэш.       Встреча с Эммой пробудила забытые эмоции. — Ты очень добрая, — поднял голову и смело глянул на девушку, будто отвоёвывая звание «старшего». — Это твоя проблема. — А с тобой прямо тянет на философствование! Ну, если теперь доброта это проблема, то я попугай. — Не знаю как в вашем мире, но в моём добром на добро не отвечают, и в нём нет никакого смысла. — Ты так не считаешь, — прервала девушка. — Отвечают, и ты тому пример. Ты собирался избавиться от Нэша?       Сердце гулко ударило и отозвалось в груди тихой, распространяющейся болью. Сейчас, воспоминания первого, решающего дня даются крайне тяжело. Херобрин и раньше понимал, что перегнул линию, старался об этом не думать. Но с первых дней Эмма закралась в подкорку, раскрыв глаза на многое: он слетел с катушек и теперь пожинал плоды своих свершений. И возразить было нельзя, потому что каждое слово — правда. — Но не тронул, — слышать это от Эммы было вдвойне жутко, девушка никогда не поднимала темы того, рокового дня. — Ты отплатил добром на добро, — серьёзные глаза обожгли тоской и пропитанной надеждой улыбкой. — Скажешь нет? — Нэш был этого достоин, — мужчина горделиво выпрямился, будто собираясь оправдываться, на деле же он собирался с мыслями. — А в себе я уже сомневаюсь. Чего я достоин? Я ходячий кусок нежити, но здесь — человек. Ваш мир должен был… отрицать меня как такового. — Видимо, в тебе осталось ещё что-то человеческое, — говорила Эмма, вплетая резинку в волосы.