illness

      К концу второй недели всё значительно усугубляется. Кашель, можно сказать, не прекращается вообще. Всё что угодно может его спровоцировать: глубокий вдох, резкий выдох, смех, глотание (и уже не важно пища это или вода), быстрые глотки, большие глотки, наклон, лежание на боку (на любом из), лежание на спине (первые пару минут, но каждый раз, чтобы откашляться, нужно встать), лежание на животе, смена температуры воздуха, выход из дома на свежий воздух и заход в дом, сухой воздух, прохлада, просто физическая активность. Поначалу Сэм пытался запоминать провоцирующие факторы, чтобы избегать их или напоминать о них брату. Но потом понял, что это бесполезно. Небольшая передышка была лишь ночью — около трех часов. Но прежде, чем уснуть Дин уделывал по два-три полотенца и постельное. Пища не задерживалась в нем дольше часа, отчего сил почти не было, лицо осунулось, под глазами залегли синяки. Сэмми купил небулайзер, надеясь, что ингаляции, прописанные доктором будут хоть немного снимать приступы. Однако они лишь провоцировали кашель. Хотя, иногда после особенно сильных приступов, когда, кажется, Дин выплевывал жидкость, душу и немножко почки, у него была передышка в виде двадцати-тридцати минут. Конечно, много ожидать не приходилось: по прямому назначению, препараты способствовали выведению всего нелегального в лёгких. От кашля Дин едва пополам не сгибался. И каждый раз перепуганный Сэмми подскакивал к брату, чтобы банально не дать тому упасть, потому что от слабости и боли ноги уже отказывались его держать. Болело, кажется, всё: спина, грудь, поясница, живот, даже почему-то правое плечо начало отзываться на кашель болью.       Однажды Сэм уехал за продуктами и салфетками, а вернулся с огромным отрезом какой-то ткани. Дин попытался пошутить про платье для принцессы, но кашель вновь его прервал. Благо, на этот раз приступ был не такой сильный, как обычно, и он смог оставить в себе завтрак. Точнее, то, что теперь было его завтраком: кофе и половинка детского мясного пюре.       Веселье окончательно пропало, когда брат разрезал ткань на несколько кусков, по размеру напоминающих обычные полотенца. — Бери, когда будет нужно, — как можно спокойнее и миролюбивее сказал Сэм, складывая пару десятков этих «тряпок» в стопку. Он не хотел как-то унизить или обидеть брата. Но стирать их немногочисленные полотенца уже не успевал. Стиральная машина спасала, но не всегда успевала справиться с таким количеством. Её шум стал настолько привычным звуком, что оба напрягались, заметив тишину. — Нахрена они мне нужны, Сэмми? — обозлился старший. И его слова прозвучали даже не как вопрос, а скорее, как упрёк. — Дин, просто… Вдруг будет нужно. Полотенца все мокрые, а так будет проще. — Пр.о.ще… — что будет проще по мнению Дина не суждено узнать, потому что его «накрыл» очередной приступ. Вот теперь ноги подкосились и он, сначала, согнувшись пополам, а затем опустившись на колени, вновь закашлялся. — Попробуй подышать, — гладил его по спине брат и удерживал, чтобы тот не встретился носом с полом, — сейчас пройдёт, это лишь чёртов спазм. Ты можешь дышать, Дин, — убеждал парень хрипящего брата. А заодно и напоминал себе, что Дин взрослый, что он сможет преодолеть и пережить этот грёбаный спазм.       Теперь спорить о полезности сэмовой покупки не приходилось, потому что именно она и спасла пол от мытья. По характеру кашля и времени бездыханного периода в приступе, Сэм научился определять последствия: когда брата вывернет, а когда он будет дышать, точно загнанный конь или буквально втягивать в себя воздух, борясь за каждую частичку. Страшнее всего было, когда накладывалось одно на другое. Вот тогда появлялся шанс просто потерять брата. И Сэмми после таких приступов, убедившись, что с братом всё в порядке, просто отходит, чтобы тот не заметил, как предательски дрожат руки младшего.       Через пару дней Сэм решает поделиться с братом своими догадками. Он выбрал для этого самое тихое время — когда Дин уже проснулся и побывал в душе, но ещё не выпил тёплый кофе, а лишь «позавтракал» водичкой. — Слушай, — начинает он, изображая непринуждённость, — я тут подумал, что это какой-то странный бронхит. Дин смотрит на него с удивлением. Он хотел бы что-нибудь колкое сказать, но боится, что тогда разговор придётся прекратить. Не то, чтобы он прям хотел говорить о болезни, просто младший сейчас такой забавный: его волосы ещё не уложены после сушки… — И? — выдавливает из себя безопасный гласный звук Дин. — Может быть нам стоит поговорить с другим доктором? Просто перепроверить. Не хочу пропустить у тебя начало какой-нибудь чумы. Дин отрицательно мотает головой. Он мог бы привести столько аргументов, он мог наконец-то признаться, что его заебали эти разговоры о болезни, но он молчит. Начни он говорить о том, как его каждый раз угнетает обсуждение кашля, как тот непременно бы дал о себе знать. Парадокс. — Нет, — наконец звучит голос старшего Винчестера, — я… — он делает паузы между словами, чтобы его легкие не перенапрягались, — пойду. Хочу лечь. И он отходит к дивану. Чувствует, как кашель уже на подходе. Вот-вот вырвется. И снова будет эта боль.       Сэмми наблюдает за братом с напряжением. Тот почти не говорит. И почти не ест. И вообще, он превратился в тень Дина Винчестера. А потом младший примечает, как тело брата напрягается. Кажется, меняется его дыхание. Конечно! Тот сдерживает кашель. Должно быть, ему вновь очень больно, потому что он уже делал так несколько раз, а потом признавался, что ему больно дышать. И кашель бы просто убил его. Сэм в две секунды оказывается рядом. Он едва ли не подхватывает брата, когда тот наклоняется, чтобы прокашляться. Наклонившись вперёд и вытянув шею, ему проще. Мерзко, правда, когда по ощущениям выходят сгустки души, но проще. Если пытаться проделать то же самое, стоя вертикально, то будет больнее и сложнее. — Давай, Дин, — подбадривает его брат, положив руку на спину, — нужно избавиться от этого. И тот прекращает сопротивляться.       Сначала на отрез ткани падает сгусток слизи, а затем к нему отправляется слюна с кровью. Сэмми старается не смотреть. Ему не противно, он вообще спокойно относится к подобному, тем более, что дело касается его близкого человека. Но он знает, как Дин реагирует на любопытство. Даже, если его просто накрывает приступ, а Сэм стоит напротив, то в его адрес летят все мысли брата. Он хамит, пытается повысить голос. И это не агрессия ради агрессии. Это стыд. — Лучше? — спрашивает младший, когда парень оседает на диван и утирает рот ладонью, смаргивая слёзы. — Минус легкое, — измучено улыбается тот. — Идиот. Не говори так, просил же! — ворчит Сэмми. Он бы посмеялся в любой другой ситуации, а может и взял бы на вооружение шутку, но не сейчас. Брат берёт его за руку и тянет на себя. Судя по крови, вновь горло повредил и говорить не может. Ещё бы… — Иди, — лишь простанывает Дин и вновь тянет руку брата на себя. — Идти? К тебе? — уточняет Сэмми. Он привык к тому, что брат начал показывать жестами, что ему нужно, но не всегда верно получается понять, поэтому он пока предпочитает всё уточнять. — Угу, — кивает охотник и ложится на диван. Его глаза всё ещё влажные. Сэмми смотрит на него и задумывается: это физиология или уже эмоции? Но ложится рядом с братом. Об отказе и речи быть не может!       Старший сразу укладывается в «правильную позу»: полубоком, немного ссутулившись. Так он не кашляет. И можно лежать лицом к Сэму. Он любит смотреть на Сэма. На то, как брат спит, как улыбается, как хозяйничает. Это всё дарит ощущение семьи. У них разделение труда и забота, они делают что-то друг за друга, самостоятельно решив, какая именно работёнка им под силу. Дин тянет руку к волосам брата. Раньше Сэму нравилось, когда брат трогает его волосы, лохматит их, зарывается своими цепкими пальцами. Он даже не подозревал, как на самом деле нравится это самому Дину. Отца так бесили эти волосы. Охотник бесился каждый раз, когда старший сын прикасался к волосам младшего. Грозился того остричь, ведь «патлы для девчонок». Но Дин каждый раз просил его оставить младшего в покое, не трогать его волосы, потому что: «Он даже не охотится ещё! Пусть побудет ребёнком». А, когда Сэмми начал охотиться, Дин пустил в ход совсем уж нечестный аргумент, говоря, что у мамы были точно такие же мягкие волосы. Джон ни разу после того не прикоснулся к голове своего младшего сына. Но и перестал требовать похода к парикмахеру, лишь изредка бурчал что-нибудь о косичках и длинных волосах, оставляя решение за Сэмом. А Сэму просто было удобно. Ему нравились эти волосы, но без какой-то особой причины. — О чём ты так задумался? — младший подставлял голову под ласки брата. Он с самого детства любил такие незамысловатые поглаживания. Особенно, если осуществлял их брат. Это казалось Сэму романтичным. — Ничего особенного, — вздохнул Дин, радуясь тому, что в такой позе может дышать глубже, — просто вспомнил, как отстаивал твои косы, Рапунцель. — Скучаешь? — почему-то спросил младший, имея ввиду отца, ведь брат был всегда так привязан к родителю, а теперь его нет. И волосы — это единственная тема, которая была неподвластна Джону. Но так думал только Дин. Сэмми знал, что отец не может влиять ещё кое на что. На его чувства. Он мог отправить Дина куда угодно, на совершенно любую охоту. Мог потребовать от Сэма отличной учёбы, отчитать за плохие отметки. Но никогда Джон не мог бы потребовать от братьев ненависти друг к другу. Никогда Сэм Винчестер не прекратил бы с обожанием и восторгом смотреть на Дина Винчестера. И много-много лет осознание именно этого факта давало Сэму силы. — Ты про отца или про свои детские волосы? — уточнил Винчестер. — Про отца. — А ты разве не скучаешь? Это же отец, Сэмми, — попытался изобразить негодование Дин. — Я спросил тебя. Конечно, я понимаю, что он наш отец. Как по отцу, да, я по нему скучаю. — он хочет сгладить эту тему, потому что как человека, он недолюбливает Джона. Да и лучшим отцом сложно назвать человека, который воспитывал детей, как воинов. Но парень благодарен тому, что не рос в приюте. За это уже стоило называть Джона отцом.       Чувствовать на голове пальцы брата безумно приятно. Дин так делал, когда хотел успокоить младшего или себя. И Сэм думает о том, что у него есть передышка. Можно не переживать о том, как дышит брат, потому что он дышит. Самое важное сейчас, чтобы в его лёгкие выполняли свои функции, а с остальным парни как-нибудь разберутся. И, поддавшись какому-то необъяснимому порыву, Сэм двигается ближе к брату, а потом целует его в висок. Рука брата замирает. — Сэмми, — выдыхает он вместе с хрипом, что идёт прямо из лёгких. — Прости, — брат улыбается так, словно это «прости» имеет какое-то другое значение. Ему совсем не жаль. — Что ты… — Когда ты дышишь, то вырывается хрип. И создается впечатление, что ты мурчишь. Как кот. — Сэм улыбается больше прежнего, ямочки на его щеках обезоруживают, и Дин пребывает в шоке второй раз за последнюю минуту.       Братья смотрят друг на друга. Один просто не знает, что сказать, а второй издевательски ждет, уступая реплику. Словно подтрунивает: «Ну, что ты скажешь, старший? Давай, где твоя словоохотливость?». — Что ты… я… делаю? — Дин меняет направление так резко, что самому от себя тошно. Да, поцелуя он не ожидал, но зачем акцентировать внимание на таком невинном жесте. Это для него интимней самого поцелуя брата — нечто, заставляющее сердце замирать. А вот Сэмми наверняка ничего сексуализированного или романтичного не вкладывал в поцелуй. Вот и нечего ему тогда знать о демонятах старшего. Лучше возмутиться, что его котом назвали. — Мурчишь, — невозмутимо повторяет Сэм, — ты не замечаешь? Я понимаю, что болезнь должна дойти до пика, чтобы пойти на спад, но просто это… прикольно. — Прикольно? — Ага. Никогда не думал, что буду умиляться хрипами. — Ты пугаешь меня в последнее время, чувак, — немного помолчав ворчит старший. Он пытается встать, потому что чувствует, что хрипы неспроста разбушевались настолько, но приступ приходит быстрее, чем Дин ожидал, поэтому он сидя кашляет до покраснения. И Сэм в процессе помогает ему спустить ноги, а потом держит за плечи и вновь напоминает, что это не смерть, а спазм, что парень может дышать, что нужно сделать рывок.       Кашель то затихает, превращаясь в резкие выдохи, но вновь вспыхивает. Это длится около десяти минут. Десять минут без нормального дыхания, без покоя и расслабления. К концу приступа горло разодрано, а пресс болит. И слёзы текут. И ни черта уже не видно. Его вывернуло какой-то слизью, а потом ещё чем-то. И теперь горло печёт, а на языке неприятная горечь. Парень мечтает, чтобы брат ушёл, но тот лишь продолжает его держать за плечи, а потом и вовсе притягивает к своей груди, когда Дин справляется с дыханием. Сэмми кажется, что они выиграли сражение. Он преисполнен сил для нового, но чувствует, как их не хватает брату. Тот кажется совсем вялым и безжизненным. Если бы только было можно передавать энергию, подзаряжать другого человека, Сэм бы сделал это! Но всё, что он может — подарить брату тепло своего тела и держать его, держать просто во всех возможных смыслах. — Дин. Дин. Дин. — слышится его шёпот, — молодец. Справился, — брат целует его в макушки и гладит по руке, — всё прошло, закончилось. И где-то внутри Дин готов вопить, что его не надо жалеть. Но он устал. Слишком устал. И по его щеке просто скатывается слеза. Потому что ему мерзко, потому что ему больно, потому что ему уже невмоготу. И ещё потому, что он чувствует, как его гладит брат. Как его рука скользит по коже. Как сил сопротивляться удовольствию больше нет.