Позвони мне, когда упадёт солнце

Flashback

— Я не смогу. Руки безвольно опускаются вниз, пока Хёнджин на максимуме своих возможностей пытается помочь принять вертикальное положение ослабевшему телу. Мышцы затекают, но он упрямо пытается сделать всё, чтобы облегчить чужую ношу. — Сможешь, — твёрдо, чтобы смысл отпечатался на ушных перепонках и в расфокусированном сознании. — Ты сможешь, Феликс. — Оставь меня. — Отталкивает, но перехватив изящное запястье, удерживает на месте. — Прости. Я...слишком устал. — Врач сказал, что нужно делать это каждый день. Я вчера дал тебе достаточно время на жалость к самому себе, — ещё твёрже, от чего блондин морщится, выпуская руку, которую, на самом-то деле, хочется держать всю оставшуюся жизнь. — Ты напрасно тратишь время со мной. — Закусывает и без того истерзанные от нервов губы. — Я никогда... — Замолчи, ясно?! Не смей говорить этого, иначе я тебя ударю, Ликс, серьёзно. Не ударит, конечно, нет. Обидеть Феликса равносильно — обидеть солнце. И тогда неизвестно, осчастливит ли оно тебя своими лучами или скроется навсегда за тучами. Никогда не посмеет причинить боль этому ослепительному комку света и тепла. А он смотрит с неприкрытым восхищением и преданностью, подставляя игривым зайчикам зацелованные косыми лучами щёки с россыпью бледных веснушек. Выглядит до такой степени изможденным и слабым, что Хёнджину хочется завыть в голос. Но, конечно же, он себе этого не позволит. Только не при нём. — Джинни, мне страшно. — Опускает взгляд на сцепленные пальцы, ковыряющие ткань потертых спортивных штанов. — Я знаю. — Садится перед ним на колени, проводя подушечками по яркой сетке синеватых вен, узором опутывающих худые предплечья и кисти. — Ты справишься. Мы... — Голос сбивается, пока невозможно нежные глаза-блюдца смотрят с такой хрупкой, но яростной надеждой, что всё внутри сворачивается от щемящих чувств. — Мы справимся. Переплетает их пальцы, оставляя несколько пряных поцелуев на выступающих костяшках. Проводит по ним щекой, прикрыв веки, в невыносимо болезненной попытке сохранить в памяти каждый момент, пусть даже тот, в котором они оба раздроблены. Главное — вместе. — Ты не можешь быть реальным. — Пухлые губы трогает слабая улыбка, но её достаточно, чтобы разжечь внутри миллиарды новых вселенных. — Меня и нет вовсе. — Хёнджин опускает голову на острое колено, обхватывая широкой ладонью бедро, и чуть оглаживает большим пальцем. — Иначе чем я заслужил быть рядом? — Тем, что ты самый лучший человек в моей жизни. — Пропускает сквозь подушечки мягкий шёлк волос, отдающий яблоками и ванилью. — Тем, что без тебя я бы сломался. "Без тебя я бы сломался" — слова вкручиваются в черепную коробку, словно шурупы в стену, и Хёнджин отчаянно ищет возможность вывернуть их из себя. Хотя бы на пару мгновений. А я сломался, Феликс. И уже давно. Жалобное мяуканье вырывает из потока воспоминаний, пока рыжий комок с невиданным упорством штурмует джинсы. Острые коготки впиваются в икры, отчего Хёнджин шипит и подхватывает своего нового друга, с комфортом класса люкс устраивая на коленях. — И что мне с тобой делать? — Улыбается, требуша мягкую шерстку, пока тот разливается мурчащей трелью. — Есть хочешь? Конечно, хочешь. Идёт к холодильнику, не выпуская из рук тарахтящий маленьким трактором комочек. Выискивает глазами среди разнообразия продуктов заветную коробочку молока, но, к сожалению, не обнаруживает. Взгляд падает на наручные часы, рассчитывая время до закрытия ближайшего продуктового магазина. — Может всё-таки будешь тушёные баклажаны? — Если бы у котёнка были пальцы, он бы непременно покрутил ими у виска. — Да, я тоже их ненавижу. Что ж, тогда придётся подождать полчасика. — Куда это ты намылился? — интересуется Хонджун, опираясь о дверной косяк, пока брат зашнуровывает кроссовки. — Напомни, пожалуйста, когда я последний раз перед тобой отчитывался? — Отец будет злиться, — качает головой, поджимая пухлые губы. — Напомни, пожалуйста, когда последний раз меня это волновало? — Когда вернёшься? — Тебе доплачивают за доебы ко мне или что? — Обтягивает плечи чёрной кожанкой и завязывает небольшой хвостик, выпуская малиновые пряди по бокам. — Я не Сольюн, чтобы ставить тебя в известность о каждом своём пуке-вздохе. — Ещё слово о моей девушке в таком тоне, и за порог ты уже не выйдешь. — Миролюбиво улыбается, а в темно-карих глазах плещется лава. — Ещё один тупой вопрос, и ей не перед кем будет отчитывать. — Я тоже тебя люблю. — О, избавь. — Закатывает глаза, пока Джун обхватывает его руку, повиснув на ней. — Серьёзно, я тебе сейчас щёлкну. — И всё же, когда вернёшься? — Когда у тебя закончатся тупые вопросы. — Стряхивает брата с себя, как назойливую букашку. — Вероятно, уже никогда. Когда за ним закрывается дверь, Хонджун устало опускается на пол, подогнув под себя ноги. Взгляд расфокусировано устремлен в одну точку, пока настенные часы отбивают секунды и долгие минуты, а, возможно, даже часы. Ждать возвращения Хёнджина — привычное дело, только вот... каждый раз страшно, что тот не вернётся. Каждый раз сердце заходится паникой, пока он не берёт трубку, парализуя себя алкоголем и утопая в незначительных знакомствах на пару часов или же оргазмов. Хонджуну до такой степени страшно, что это чувство перебивает все существующие, превращая в комок из нервов и кристаллического ужаса. Требовательное «мяу» разносится по пустой прихожей, а новый обитатель дома вальяжно обустраивается на его коленях. Джун по инерции запускает пальцы в рыжую шерсть, постепенно впуская в сердце крупицы покоя. На этот раз Хёнджину есть к кому возвращаться, а значит, сегодня он непременно вернётся домой. Пусть не ради него, а пушистого чуда с глазами-бусинками, но вспомнит, что тот у него всё ещё есть.

***

— Это же грабёж чистой воды! — возмущение в голосе и брошенная на прилавок купюра говорят о его искреннем недоумении во всеуслышание. — О, подайте на нас в суд из-за коробки молока! — Пожилая продавщица ларька закатывает глаза и с таким же пренебрежением швыряет ему товар. — Если моему коту не понравится, я вытрясу с вас такую моральную компенсацию, что вы закомпенсируетесь компенсировать. Хёнджин едва сдерживает смех, когда та с силой захлопывает форточку и вешает коряво написанную табличку «закрыто». — Тебе настолько нечем заняться? — Хван едва не выпускает с таким трудом и силами добытую коробку из пальцев, слыша за спиной вкрадчивый знакомый голос. — Ты можешь купить этот ларёк полностью, но предпочитаешь сраться с продавщицей? — Ты вообще видел их ценники? Я будто не литр молока покупаю, а жидкое золото. Бабку нужно было поставить на место. — Поворачивается, скрещивая руки на груди. — И что, кстати, ты здесь забыл? Пришёл купить травки по дешёвке? По дешёвке, к слову, не получится. — О, так это и есть ваша крутейшая барыга? Весь район держит? — В узких кругах её называют Эскобабк, та ещё мафиози и глава наркококтейля. — Трясёт покупкой. — Один стакан этого молочка, и будешь дико орать и ссаться под себя. Всё как в младенчестве. — То есть в твоём случае ничего не изменится? — усмехается, а Хёнджину хочется запустить в него чем-то потяжелее сжимаемой в руках молочки. — Ладно, мне сейчас не до тебя, — проходя мимо, по традиции задевает плечом, на что тот лишь закатывает глаза и поджимает губы. — Хёнджин, подожди! — На локоть ложится чужая ладонь, мягко вынуждая остановиться. — Я хотел поговорить. — А я нет. — Вырывает руку, следуя намеченному маршруту. — Мне звонила Лия! — В несколько быстрых шагов перегоняет, преграждая путь. — Я не знаю, что ты сделал, но она согласна на помощь. Спасибо. Минхо был убеждён, что заслуга в этом Хвана, поэтому выяснил у Джисона месторасположение его дома и тут же направился по указанному адресу. Было бы проще написать сообщение с благодарностью, но Ли решил, что правильнее будет сказать лично. Было уже поздно, да и он вполне мог сказать всё в школе через пару дней, но... Минхо хотелось увидеть Хёнджина. Боже, это даже в мыслях звучало абсурдно. С какой стати ему хотеть видеть это ходячее недоразумение с растрепанным малиновым взрывом на голове и острым взглядом из под сведенных бровей? Хван выглядит, как всегда, потрясающе, но заметно вымотанным. Вероятно, Минхо и сам не лучше, но что-то в облике Хёнджина заставляет сердце предательски сжаться. — Ага, обращайся, если вдруг нужно будет кого-то отыметь за парочку услуг. — Обходит его за несколько метров, как прокаженного. — Так ты... — Прогоняет слова через рассудок, запоздало складывая пазл. — Ты спал с ней? — Не твоё дело. — Постой! — Тянет за рукав кожаной куртки, резко разворачивая к себе. — Ты ведь не сделал этого? — Почему тебя вообще это волнует, а? Спал, не спал. Какая, к черту, разница? — Пытается вырвать пережатое запястье, но Ли держит слишком крепко даже для габаритов Хёнджина. — Я принимаю твою благодарность и отправляю тебя нахуй, мы в расчёте? — Нет. — Нет? Сколько твоих друзей и подружек мне пропустить через свою постель, чтобы удовлетворить твою ненасытность? — Распаляется с каждой секундой. Кофейный шторм во взгляде рискует снести всё на своём пути. — А может, тебя? Хотя, погоди, ты же сказал, что я никогда тебя не трахну. Или передумал? Минхо купается в презрении, сглатывая собственную злость на ситуацию и придурка, которого никто не просил идти на подобные меры и жертвы ради его интересов. Если Хван и спал с Лией, то исключительно по собственному желанию. Эта мысль была единственным утешением, в то время как совесть укоризненно качала головой. — Хёнджин... — Если ты передумал, то, конечно, давай прямо в этом переулке, только молоко подержи, пока я штаны спущу. — Утягивает в пролёт между домами, впихнув в раскрытую ладонь многострадальческую коробку. — Только сразу подготовь купюры, я не сплю с людьми меньше, чем за цент. Его пальцы ложатся на ремень брюк и ловким движением расстегивают, едва не вырывая молнию. Зажатая между их телами коробка скрепит, пока Хван пытается сильнее вжаться в Ли бёдрами и перекладывает обжигающую ладонь на затылок. Другая забирается под лёгкую ткань футболки, прогоняя подушечки по напряжённым линиям выделяющегося пресса. Минхо оторопело пятится назад, пока не упирается спиной в стену, отрезающую пути к отступлению. Чужой язык проскальзывает вдоль ключицы, прошибая таким разрядом тока, что каждый чёртов волос на теле встаёт дыбом. Это не ощущается, как что-то возбуждающее. Это порождает страх. И страх этот никак не связан с тем, что его могут изнасиловать в занюханном переулке. Он без проблем сможет защитить себя. Страшно от того, с каким болезненным отчаянием Хёнджин хватается за его футболку и полосует шею, подбородок и ключицы плавящими поцелуями, целенаправленно избегая губы. Минхо концентрируется на собственном бедре, в которое упирается чужой пах, и понимает, что возбуждение на нулевой отметке с обеих сторон. Хван выплескивает на нём свою обиду, едва ли намереваясь исполнить угрозу, но шею всё же проламывает от яростных поцелуев и укусов. Он в самом деле кусается? — Блять, Хван! — Сбрасывает чужие руки, прокладывающие дорожку по животу вниз, и отталкивает к противоположной стене из покрошенной кирпичной кладки. Тот ударяется затылком, но Ли срать хотел на то, больно ли ему. — Какого хрена ты творишь?! — Не передумал? Ладно тебе, неужели Лия не разболтала, насколько я ахуенен сверху? — Сжимает челюсти так сильно, что Ли готов поклясться — слышит хруст. — Ты зря не хочешь попробовать, Минхо. Гарантирую, будешь на седьмом небе. — Заткнись! Боже. — Ли проводит ладонями по лицу, фокусируясь на том, как тяжело и затравленно бьётся собственное сердце. Его тошнит от ситуации и непонимания, почему Хван свешивает на него собственные беды с головой. — Ты не дождёшься извинений, ясно? Я не собираюсь распинаться перед тобой и делать вид, что мне не насрать на то, спал ты с ней или нет. Спросил исключительно из любопытства. Скотина. Какая же ты скотина, Минхо. Совесть корчится на задворках сознания в жалкой попытке достучаться и выжать из него слова, которые могут всё исправить, но не решаются быть озвученными. — А кто сказал, что я ждал извинений? Мне плевать. — Возвращает себе коробку молока и прошитую фальшью на сто рядов улыбку. — А теперь я должен откланяться, меня кое-кто дома ждёт. Минхо пытается подобрать необходимые слова, чтобы остановить, но израненная гневной тирадой и рваными поцелуями гордость придавливает к месту, заклеивая рот. Может быть, всё же стоило послать её куда подальше, чтобы заторможенно не наблюдать за тем, как высокая фигура теряется за поворотом, пока Ли смешивает в тягучий коктейль злость на них обоих? Давит. Душит. Выворачивает наизнанку. Стоит ли раскрытие преступления чего-то подобного? Ответ один — стоит. Ли готов пойти на что угодно, если это поможет спасти жизнь огромному количеству людей. Но разве тот факт, что одна жизнь всё же останется загубленной, не перечеркивает чётко встроенный план? Сомнения гложут, рвут и растаптывают. Чёртов Хван Хёнджин... Разве твоя жизнь ценнее? Разве твоя жизнь не должна быть равноценно важна? Разве это должно так отчаянно полосовать по внутренностям? Звонок телефона обрывает лихорадочный поток мыслей и сомнений. — Да, Лия. Ты что-то нашла? — Задерживает дыхание в надежде, что ей всё же удалось зацепиться хоть за что-то, и разыгравшаяся драма не напрасна. — Привет, есть кое-что. Нашла одно шифрованное сообщение, которое полиция, вероятно, посчитала обычным заказом с интернет-магазина. Я прогнала его через несколько программ, и вот что получилось. Сейчас вышлю. — Слабая вибрация уведомляет о новом сообщении, в котором указан адрес, дата и время. — Получил? — Да, спасибо огромное. Если найдёшь что-то ещё, обязательно дай знать. — Без проблем. — Стой, Лия, — решается задать вопрос, который обгладывает нервы, как голодный бродячий пёс. — Я хотел спросить, что заставило тебя передумать и помочь мне? Хёнджин? — Конечно, Хёнджин. А что такое? — Да нет, ничего. У вас... — чувствует себя невообразимо тупым и навязчивым. Вот тебя это волнует вообще? К несчастью. — Всё в порядке? — Ну, не сказать, что после той встречи мы стали неразлучной парочкой, но он всё равно классный ровно настолько, настолько я себе представляла. Минхо морщится, представляя то, что могла представить себе Лия. Наблевать в трубку — не лучшая идея для завершения диалога. — Понял, ещё раз спасибо. — Не дожидаясь ответа, сбрасывает. И что это ещё значит? Классный. Глаза сами по себе закатываются. Хван не упустил возможности покрасоваться и выложился по полной, несмотря на то, что ему не нужно было это делать? А теперь ещё и навешал на его шею петлю из чувства вины. Вот же гадство. Ей понравилось. Несомненно. Это же Хван Хёнджин. Блядский генератор сексуальной энергии и красоты. Нужно быть слепоглухонемым, чтобы не повестись на его очарование. Только вот Минхо не вёлся. А всё из-за того, что видел полумертвую истерзанную душу насквозь. И особенно явно сейчас, когда тот ослабил броню, опоясывающую расхлябанное в кровавое месиво сердце. Минхо ощущает на покрывающейся сиреневыми цветами шее его боль и злость, обиду и ярость, страх и безысходность. И едва ли это всё является итогом договорённости с Лией. Не может человек так саморазрушаться из-за глупого знакомства с другим человеком. Минхо ощущает на животе, исполосованном огненным теплом, следы отчаяния и муки, которые оставили чужие пальцы. Минхо ощущает в своей голове чужое присутствие и отчаянно стремится вытрясти из неё глаза коньячного оттенка со смертельной дозой разочарования внутри. — Какой же всё-таки пиздец. — Пинает ни в чем неповинную мусорку, которая жалобно скрипит помятым металлом. — Что, ещё перед тобой, блять, извиниться?! — Он реально разговаривает с неодушевленным предметом? Ну всё, приплыли. В очередной раз смотрит на дисплей, вспоминая сегодняшнее число. Указанная дата — следующий вторник, десять вечера, один из самых криминальных районов Сеула. Блестяще. Ну, хотя бы успеет к тому моменту получить результаты вскрытия и сильнее углубиться в школьную жизнь, которая на самом-то деле ему не всралась. Но влиться следует. Тяжело вздохнув, Минхо напоследок ещё раз пинает мусорку, которая обиженно смотрит вслед на чуть ссутулившиеся плечи. Мысленно просит прощения, потому что извиняться для него так же невообразимо сложно, как и проявлять чувства, пусть даже перед безразличным его душевным терзаниям мусороприемником. И тем более перед всё ещё живым, но уже полуразрушенным человеком, которого искренне задел своим поступком.

***

— Ты уверен, что хочешь поехать со мной? — Минхо отбивает пальцами чёткую дробь на столе, наблюдая за попытками парня уложить непослушные волосы во что-то более-менее приличное. — Я не отпущу тебя одного хрен пойми куда и хрен пойми зачем. — Отвлекается от зеркала, перекладывая огнестрельное оружие во внутренний карман кожаной куртки. — Мы должны быть там как минимум на четыре часа раньше, чтобы проверить обстановку и притаиться, но из-за твоих прихорашиваний это время сократится на часа два точно. — Недовольство в голосе никак не отражается на собеседнике. Тот, наоборот, замедляется, проходясь расчёской по волосам, которые и без этого выглядят, как с обложки глянцевого журнала. — Я тороплюсь, как только могу. — Осматривает результат своих трудов с довольной улыбкой, подмигивая Ли в зеркало. — Как тебя вообще сюда приняли? С твоей-то расторопностью. — Лучшие показатели в академии тебе о чем-нибудь говорят? — хвастливо, с гордо поднятым подбородком. Ещё немного и придётся переклеивать потолочку, задетую небольшим, аккуратным носом. — Да, о том, что ты подкупил приёмную комиссию. Ли поднимается, в пару мгновений переложив оружие во внутренний карман. Уже готов прибить Чимина, что приставил к нему своего дружка. — Не раскрывай своих секретиков. Хотя... В твоём случае выдающиеся данные и не требуется, когда фамилия и статус говорят сами за себя. Хочется треснуть. Как же хочется поставить выскочку на место, но такое Чимин не простит никогда. Если стычку со школьником ещё можно было списать на попытку "влиться" в подростковые реалии, то драка между сотрудниками подразделения — финальный аккомпанемент его карьеры. Он переживёт этот вечер. Непременно. Без лишней крови. — Ты намарафетился или мне ещё подождать? — Останавливается напротив парня, который никак не может отлипнуть от зеркала. — Можешь взять с собой, вдруг при перестрелке понадобится или в погоне приспичит проследить за тем, насколько эффектно волосы развеваются на ветру. — Остряк, — парень расплывается в расслабленной улыбке, наконец направляясь к выходу. Аллилуйя! — Почему мы, кстати, на твоей машине? — Минхо осматривает спорткар, который при всем желании трудно не заметить даже трижды слепому. — Не слишком ли она броская? — Ты хотел сказать "ахуенная"? — Играет бровью, проводя татуированной кистью вдоль поблескивающей в лучах заходящего солнца крыше. — Я сказал так, как хотел сказать. Мы не девочек клеить едем, а на задание, может всё же на моей? — Кивает в сторону собственной иномарки, на что лицо напарника трансформируется в сморщенную изюмину. — В эту колымагу я не сяду даже под дулом пистолета. Запрыгивай. Покажу тебе, что такое настоящий зверь. — Ух ты, я весь дрожу, — Ли закатывает глаза, всё же опускаясь на красную кожу, мягко утопая в пассажирском сидении. — Так вытащи вибратор из одного места, может перестанешь дрожать, — усмехается, а Минхо мысленно четвертует Чимина, швырнувшего его в компанию очередного придурка. Надо же, ему конкретно везёт на шизиков с блядским смузи вместо мозгов. — Ты, кажется, ошибся участком. Цирк находится в паре кварталов, и тебя там явно заждались. — У меня уже есть публика, спасибо. Пусть и не очень благодарная, зато остро реагирующая. — Это я ещё сглаживаю углы, Чонгук. — Тебе бы не мешало их заострить, Минхо. Слишком много тупых постоянных в уравнении. Заводит мотор, от чего машина приятной вибрацией ознаменует начало поездки. Смертельно долгой поездки, в которой Ли придётся приложить максимум усилий, чтобы не запачкать и без того красную кожу салона чужими кровавыми соплями. Около двадцати минут проходят в блаженной тишине, пока Чон не решает нарушить её, переводя колёсико громкости в минимальный режим. — У тебя есть парень? — Ли выпячивается на Чонгука так, словно тот предложил пощекотать яйца тибетским мастифам. — Не подумай, что для себя спрашиваю. — Машет рукой перед собой, вдаваясь в размышления. — Просто за полгода службы ты ни разу не заикнулся о подобном, да и никакой фотографии счастливой парочки у тебя на столе я не наблюдал. Ты не выходишь поболтать на обеденных перерывах и всегда остаешься допоздна. У тебя нет взгляда человека, который к кому-либо привязан, поэтому и спрашиваю. — У тебя есть образование психолога или ты просто так лезешь к людям, которые предпочитают не выносить на всеобщее обозрение свою личную жизнь? — Минхо не понимает, какого черта тот решил проложить путь к его душе через столь странные разговоры. Конечно, они бы не показались такими, если бы предварительно парни не вылили друг на друга ушат дерьма, обозначив своё максимально "приятельское" отношение. — Просто пытаюсь представить, способен ли кто-то полюбить такого, как ты, — эти слова легко срываются с губ Чонгука, полосуя по рваным ранам на вывернутой грудной клетке. — И способен ли такой, как ты, полюбить кого-то? — Это какой же я? — Ли искренне любопытно, каким он видится человеку, уделяющему внимание своей физиономии больше, чем интеллектуальной составляющей. — Холодный. Отчужденный. С огромным запасом сарказма и защитных рефлексов, — Чон перечисляет, продолжая следить за дорогой. — Ты хранишь в себе слишком много того, от чего обычного человека разорвало бы на части. Слишком много думаешь, прежде чем сделать. Каждый свой шаг. Я знаю, что в нашем деле это необходимый навык, но... Ты хотя бы перед каждым последующим вздохом не спрашиваешь с какой целью он сделан и что после себя несёт? — Тебе не следует вести машину, ты явно под чем-то. Давай лучше я сяду за руль. Минхо переводит в шутку, на деле дробью простреливая себя каждым словом. Он слишком долго отрицал то, что оказалось очевидным для человека, знающего его лишь поверхностно, но заглянувшего непозволительно глубоко. Неужели он и правда производит такое впечатление? Плохо ли это или наоборот единственное правильное среди происходящего в его жизни? Минхо не знает. Точно так же, как не знает или не хочет знать причины собственной замкнутости и отчуждения. В его реальности не существует полутонов, всё чётко разделено на добро и зло. Роли обозначены. Мерзавцы должны сидеть в тюрьме, а невинные радоваться жизни. Только так и никак иначе. Только вот посреди добра и зла, мерзавцев и невинных, кто в итоге он? Если всё так однозначно, то почему, увидев тьму в определённом человеке, ему не хочется заключить её под стражу, выкручивая конечности? Эту тьму хочется убаюкивать, гладить и целовать в выпирающие чёрные позвонки, пачкающие язык и губы. Хочется обнимать, лелеять и поить горячим шоколадом, укутывая в пушистый плед. Хочется растворяться в ней без остатка, накручивая мягкие пряди на палец и проводя костяшками по острым скулам. Хочется рассматривать маленькую родинку, вырисовывая её на внутренней стороне век. Хочется позволить этой тьме стать чем-то осязаемым, способным поглотить его тоску и безразличие. Эту тьму хочется сделать своей, несмотря на то, что его свет будет корчиться и извиваться, умоляя не ранить и не вспарывать. Плевать. Как же бредово плевать. Этой тьме нужен его свет точно так же, как его свет зависим от этой тьмы. Всю оставшуюся дорогу они едут молча. Чонгук вовремя заканчивает с психоанализом, потому что Ли находится в полушаге от того, чтобы вышвырнуть его из машины. Спорткар притормаживает недалеко от назначенного места, словно грациозная чёрная пантера, притаившаяся и готовая в любой момент напасть. Около двух часов проходит прежде чем засыпающий вместе с сумеречным городом Минхо вздрагивает от рёва десятка моторов. Он переглядывается с Чонгуком, который, опираясь на руль, пытается рассмотреть происходящее снаружи. Проходит ещё двадцать минут, и улица наполняется гомоном сотни голосов, пока яростный гул машин не наводит Ли на единственную здравую мысль. Это чёртовы ночные гонки.