Позвони мне, когда упадёт солнце

Ужас на грани парализации. Страх на грани истерики. Паника на грани опустошения. Хёнджин выворачивает руль так резко, что сам едва не вылетает в кювет. Вспотевшие ладони судорожно сжимают его, пока боковое зрение цепляется за иссиня-черный спорткар, который, словно в замедленной съёмке, летит в невысокий бордюр. Видно, что Минхо пытается замедлиться и вырулить на пустую встречную полосу, но скорость слишком нереальная, чтобы сделать это беспоследственно. Глаза едва открываются из-за стекающей по ресницам крови. Сознание ведет так, что хочется лишь крепко зажмуриться и остаться в этом состоянии, пока не пройдёт, или пока душа окончательно не покинет тело. А она цепляется, хватаясь перебитыми и покрошенными, переломанными на тысячу рядов, конечностями за полурасхлябанное тело. Пытается удержаться, остаться ещё на мгновение, лишь бы убедиться, что в оболочке на соседнем сидении всё ещё присутствует хоть крошечная искорка жизни. Борется и сопротивляется, рвется и беснуется, умоляюще вопит и зовёт на помощь. Кто-нибудь... Пожалуйста... Хёнджин ощущает на языке металлический привкус крови. До такой степени страшно, что сердце считает ненужным отсчитывать очередные удары. Он крепко зажмуривается и сильнее давит на тормоз, теперь лишь слушая, как за шорканьем резины о асфальт следует глухой скрежет и звук соударения железа о бетон. Оглушающе громкий. Удары дождя о покореженный металл и разбушевавшаяся гроза ничто в сравнении с шумом крови в ушах и истерическими воплями исполосованных мыслей. Трясущаяся рука скользит по переломанной поверхности коробки передач, отчаянно пытаясь нащупать чужую руку. Ну где же ты? Умоляю... Его потряхивает и шатает из стороны в сторону с момента открытия двери до пересчёта тридцати шагов, которые разделяют их машины. На пятнадцатом Хёнджин не чувствует ног и собственного сердца. Только не снова. Ослепительная вспышка молнии и последующий за ней грохот среди кучевых облаков вырывает его из реальности и забрасывает в прошлое, из которого он так отчаянно стремился сбежать. Залитые бордовыми потоками из разбитой головы глаза не получается заставить открыться. Хван скользит окровавленными пальцами в поисках чужого запястья, но не находит. Дождь уже во всю хозяйничает внутри салона, от чего волосы липнут к вискам, оставляя на исцарапанных скулах розоватые разводы. Словно со стороны Хёнджин слышит собственный скулящий выдох, когда передавленное колено омерзительно хрустит, полосуя по периферии нервной системы. Больно, как же больно. На двадцатом шаге желание развернуться и нестись в другом направлении перекрывает абсолютно всё. Даже вид развороченной и смятой машины не подстёгивает стремление оказаться рядом как можно скорее. Хёнджин пережевывает собственные губы, неотрывно вглядываясь перед собой. Боится. Так критически боится окончательно потонуть в воспоминаниях, что теперь едва ли может двигаться. Раздалбливающий уши грохот среди темнеющей над головой дымки лишь усиливает курсирующий по венам страх. Едва уловимый стон со стороны пассажирского заставляет приоткрыть глаза. И тут же хочется умереть на месте. Его платиновое солнце падает, и он абсолютно ничего не может сделать. Не может поймать обожженными ладонями личный сгусток света, который постепенно угасает. Голубая рубашка изорвана и заляпана пятнами крови. Хёнджин не понимает, где его, а где... — Феликс? П-пожалуйста... — Голос срывается вместе с болезненным стоном из-за перебитой ноги и передавленной грудной клетки. — Ликси, ты слышишь меня? Тишина. Блядская тишина и лишь монотонный шум дождя. На двадцать пятом шаге он чувствует, как щеки обжигают непрошенные слезы. Нет, только не сейчас. Запах бензина, крови и отчаяния. Густой, тянущийся и нестерпимо болезненный. Прокрадывается в лёгкие и оседает сажей и коростами. Широкая ладонь вплетается в небольшие пальцы, нащупывая жизнь. Последний шаг выдергивает его в настоящее, где глаза цепляются за исцарапанную кисть, так инородно смотрящуюся среди разбитого стекла и перекрошенного, словно в миксере, железа. Хёнджин срывается с места, ощущая, как каждый орган в теле решает найти конечное положение где-то на перегретом асфальте. Солнце падает, а он в который раз не успевает поймать, наблюдая, как оно вплавливается в землю, погружая окружающий мир в красочный мрак из темноты, морозного холода и страха. Страха в этом коктейле больше всего, и Хёнджин не осознает, как начинает захлебываться. — Минхо! — Опускается на гравий, не обращая внимания на осколки, впивающиеся в колени и прорезающие тонкую тканью штанов, наверняка, оставляя новые шрамы. Плевать, только бы не на испещренной ими душе. — Что б тебя... Какого черта... Какого чёрта, блять? Почти рычит, сдергивая с расшатанных петель дверь, которая с противным скрежетом оказывается на траве. Заглядывает внутрь, судорожно бегая зрачками по лежащему в неестественной позе телу. Он жив? Господи, пожалуйста, пусть он будет жив. — Ты слышишь меня? — Затаив дыхание, вслушивается. Резко вздрагивает от очередного грохота над головой. — Минхо, пожалуйста, скажи что-нибудь... Тянется окоченевшими пальцами, перехватывая за воротник кожаной куртки и спустя несколько неудачных попыток всё же вытаскивает того из перевернутого спорткара. Укладывает каштановую голову на колени, попутно выдергивая из них осколки. Потом почувствует боль. Сейчас нет времени. — Минхо? Опускает два пальца на шею, в попытке нащупать пульс. Прикрывает веки. Ему блядски страшно не почувствовать хотя бы один слабый удар в перемазанные землёй и сажей подушечки. — Если ты умрёшь, клянусь, я...я убью тебя. Ты не можешь погибнуть на моих руках. Я ещё не дал тебе в морду за то, что пытался всучить меня своей подружке. Глаза застилает солёная пелена, которая смазывает образ, подсовывая платиновый блонд, вместо насыщенного каштана. Она же превращает прямой острый нос с крошечной родинкой на крыле в маленькую кнопку, что Хёнджин так любил тыкать пальцем и оставлять пляшущие поцелуи. Превращает бледные скулы в луга веснушек. Превращает его перемолотую в труху выдержку во что-то эфемерное и неуловимое. — Феликс, пожалуйста... — Голос сбивается на несколько октав, и Хёнджин не узнает его. — Не умирай. Солёная пелена перед глазами смазывает образ, подсовывая моменты прошлого, от которых он яростно отмахивается, вымаливая хотя бы слабый отголосок пульса. — Дай мне почувствовать хренов пульс! Опускает голову на твёрдую грудь, выискивая сердце, которое незамедлительно напоминает о себе яростным стуком. Волна облегчения накатывает с такой силой, что Хёнджин не может сдержать тихий всхлип. Он закусывает кровоточащую губу, смаргивая слезы на чёрную ткань футболки, которая сразу же благодарно впитывает те в себя. Жив. Он жив, но это ощущается так болезненно, слово кто-то выпотрошил лёгкие и заполнил их углекислым газом. Хёнджина встряхивает, когда подушечки принимают в себя лёгкий удар на шее. Он тянется рукой к телефону, чтобы вызвать скорую, пока слезы безостановочно скатываются по щекам. Очередная молния освещает улицу и его кристаллический страх, который сейчас ютится на груди человека, потерять которого оказывается невыносимо. И от этого становится ещё страшнее. Хван хочет отстраниться, чтобы стереть следы собственной слабости с глаз и набрать номер службы спасения, пока крупные капли дождя бьются о скулы, покрывая асфальт и их тела влагой. Его рука упирается в грудную клетку, и парень пробует подняться, но не может из-за холодной ладони, опустившейся на щёку. Замирает, когда чужие пальцы скользят по лицу, зарываясь в волосы и прижимая ближе. Хёнджин напрягается, задерживая дыхание, когда большой палец оглаживает его скулу, растирая по ней соленую дорожку. Эмоциональный калейдоскоп из удивления, пережитого страха и чувства собственного достоинства, которое этим действием Минхо буквально размазал, непередаваемо мощный. Но он никак не может признаться самому себе, что чужая ладонь, покоящаяся в волосах, разжигает в нём что-то, помимо безразличия. — Кто такой Феликс? — Слова бьют наотмашь, и весь мнимый комфорт, рождённый касаниями Минхо, растворяется в каплях дождя и в бешенных ударах сердца. Блять. Что он тут наговорил? Не помнит, потому что слишком боялся, отыскивая пульс. Не помнит, потому что не желает помнить. Феликс, Феликс, Феликс... Спустя столько времени ты по-прежнему переворачиваешь жизнь с ног на голову? — Живой, — отстраняется, перекладывая руку Минхо со своего лица на его грудную клетку, которая слабо вздымается. — К твоему разочарованию. — Откашливается с давящей диафрагму болью, переводя взгляд на искореженную груду металла, что ранее носила гордое имя Малышка. Пиздец. И к собственному разочарованию тоже. Потому что такая смерть куда милосерднее, чем та, что теперь ждёт его от рук Чонгука. — Если бы я знал, что ты водишь, как слепая пенсионерка с инсультом жопы, ни за что бы не разрешил участвовать. — Хван отворачивается, тыльной стороной ладони убирая с лица следы преступления — собственного страха за чужую жизнь. — Будто нужно мне твоё разрешение. — Даже в таком состоянии фырчит, как недовольный кот, чем возвращает в межреберное пространство Хвана привычное раздражение. Уже родное. — Это не я на трассе задницей вилял, как секретарша, выпрашивающая повышение. — Тебе было бы лучше помолчать до приезда скорой. — Дисплей заливают капли, и Хёнджин протирает его футболкой Минхо. — Какой, к дьяволу, скорой, Хван? Ты хочешь, чтобы ваш детский утренник разогнала полиция? Положи телефон и помоги мне встать. — Ты уверен, что вообще сможешь это сделать? Выглядишь, как сочная отбивная. И это я не к тому, что хотел бы тебя отжарить. — Убирает телефон, понимая, что Ли прав. — Если ты попробуешь это сделать сейчас, то наполовину рискуешь вступить в ряды некрофилов, потому что я не чувствую ног. Хван замирает, переводя взгляд на испачканные грязью, пылью и сажей бедра Минхо. Замечает ссадины и кровь, и к горлу подкатывает тошнота. — Что значит, ты не чувствуешь ног? Совсем? — Опускается на землю, внимательно разглядывая, пока Минхо пытается подняться на локтях. — Я... — сбивается, нахмурившись. — Я не знаю. И... — Он пришёл в себя? — Тихо, с хрустально-хрупкой надеждой. — Нет, но состояние стабилизировалось. — Я... Я могу его увидеть? — Боюсь, это возможно лишь в том случае, если вы родственники. — Он же поправится? — Умоляюще заглядывает в глаза. — Вполне возможно, но я бы не стал вас обнадеживать. Травмы тяжёлые и... — Что и, доктор? — Что "и", Минхо? — Напрягается, сжимая телефон так, что тот едва не крошится в ладони. — И мне кажется, что это из-за тебя. — Что? — ошеломленно хлопает глазами. — Ты отлежал мне их, пока пускал сопли на новую, между прочим, футболку. Не думал, что ты плакса. Хван ловит очередную вспышку злости и удивления, пока Минхо насмешливо смотрит из-под пушистых ресниц, мокрых от усиливающегося дождя. Нет, это уже ни в какие ворота. — Нужно было оставить тебя в машине, да ещё и сверху проехаться, чтобы наверняка. — Пытается подняться на ноги, но Ли перехватывает запястье, дёргая на себя, от чего тот заваливается вперёд. — Отпусти, сука! Минхо ощущает, как мозги пытаются покинуть голову, устраивая внутри черепной коробки дискотеку. Если бы не лежал, непременно упал бы, но неподдельно чистый страх в кофейной радужке напротив удерживает в сознании. Это куда лучше, чем гребанное разочарование. Готов расплыться в улыбке, когда лицо Хёнджина озаряется вспышкой ярости, и он пытается вырваться из цепкой хватки. У Минхо она куда сильнее, чем у костлявой старушки, что пару минут назад чуть не сгребла его в охапку, чтобы отправить на тот свет. — Почему ты плакал, Хёнджин? — Перехватывает второе, и тот оказывается прижатым к груди, которая охренительно болит, но плевать. Ему действительно интересно. — Чего ты испугался? — Испугался, что мне больше некому будет бить морду, чуть в истерику не впал от осознания, что мои кулаки больше не встретятся с твоей челюстью. — Кто такой Феликс? — Повторяет, и Хван не знает, куда деть взгляд, чтобы Ли не успел считать в нём боль. — Ты сильно башкой ударился, да? — Старается не шевелиться, потому что видит, как от каждого движения Минхо болезненно морщится. Дождь хлещет в спину и затылок, скатываясь по щекам и лбу на лежащего под Хваном парня. Он выглядит бледным и изможденным, но при этом цепляется, как сраный питбуль, разрывая в клочья старые раны, которые и зажить-то не успели. — Да. — Рассматривает выразительные черты лица и вулканирующий в глазах коктейль из различных эмоций, по которым успел чертовски соскучиться. — Пиздец ты красивый. — Что? — В унисон с сознанием Минхо, которое не может поверить, что он действительно это ляпнул. Плохо. Очень плохо. — Ты, сука, самый красивый из всех, кого я встречал. — Скользит взглядом перед собой, закусывая щёку изнутри. — И самый сломленный. Что сломило тебя? Хёнджин часто моргает, по крупицам собирая внятный ответ, но не находит ни единого слова в пустеющих мыслях. — Я всё же вызову скорую. — Вырывает запястья, поднимаясь на ноги, но Ли цепляется за его ладонь, пытаясь подняться следом. — Лежи на месте, пока я лично тебя не вырубил и не сдал в дурку. — Мне точно она необходима, потому что я видел, как сам Хван Хёнджин сдернул маску, оказавшись не такой равнодушной скотиной, как я предполагал. — Ноги подкашиваются, голова кружится, но он всё же принимает вертикальное положение, хватаясь за колесо перевернутой машины, чтобы не упасть. — Я хуже, чем ты можешь себе представить. — Хочет помочь, но сдерживается, наблюдая со стороны, как Ли ловит ускользающее равновесие. — Так просвяти меня. — Сгибается пополам, едва не выхаркивая лёгкие. Грудную давит так сильно, что хочется взвыть. — Тебе не стоит искать во мне ничего хорошего, — обхватывает ладонями широкие плечи, выравнивая, и заглядывает в тёмно-коньячные глаза. — Не смей даже. Ты нихуя обо мне не знаешь, кроме того, что сам себе напридумывал. — И что же я о тебе напридумывал? — Не сопротивляется, потому что стоять действительно тяжело, а две руки, сжимающие куртку, на данный момент единственное, что удерживает в реальности. — Что у меня есть сердце. — А его разве нет? — Прикладывает ладонь к диафрагме, ощущая глухие забитые удары. — Тогда что здесь? — Эхо. — Дождь превращается в сплошную стену, и больше нет смысла скрывать обжигающие капли на щеках. Хочется скулить. Зачем он лезет? — Слишком громко и больно для эхо. — Склоняет голову, разглядывая. — Я ненавижу тебя. — Хван сжимает пальцы на плечах так сильно, что Минхо морщится, но не сбрасывает. Пусть. — Я, блять, тебя так сильно ненавижу. Минхо понимает. Искренне понимает, только вот... — А ты уверен, что меня? — Да. Тебя, мистер "я заберусь к тебе в душу и распиздошу всё к хренам". — Встряхивает Минхо, который лишь усмехается. Он смеётся, а Хёнджин едва сдерживает злость и крик, приправленный отчаянием. — Ненавижу. — Кого пытается убедить не понимает сам, но это единственное, за что есть силы цепляться, иначе утонет. — И я тебя. Минхо делает то, на что во вменяемом состоянии ни за что бы не решился. Преодолевает сотню косых нитей дождя, миллион воплей собственного разума и десяток жалких сантиметров между ними. Губы накрывают чужие слишком правильно. Врезается почти болезненно, улавливая чужой рваный выдох, который тонет в очередном раскате грома и бешеном стучании сердца. Прикосновение на грани паники и безысходности потрошит внутренности, пока ладонь ищет максимально комфортное положение на чужой шее. Минхо чувствует, что Хван отстраняется, поэтому, перехватив острый подбородок двумя пальцами, удерживает его на месте. Ещё немного, пожалуйста. Просто позволь забрать это. Хёнджин не убирает ладоней с плеч, обтянутых чёрной кожей, пока чужие губы выискивают в его душе шрамы, по-кошачьи пытаясь зализать каждый. Не выйдет, блять, но... Но хочется ещё. Открывает рот, позволяя языку проскользнуть внутрь, обжигаясь постыдным стоном, когда сталкивается с его. Минхо не просто целует, он изучает. Досконально проверяет каждый миллиметр, чтобы зацепиться за что-то, позволяющее хоть немного смягчить чужую боль и приоткрыть занавешенную на тысячу ржавых замков душу. А та лишь прячется, испуганно утыкается в собственные колени и дрожит, не доверяя и не подпуская к себе никого. Минхо проглатывает собственную злость на эту беззащитную трусиху и ищет что-то ещё, сдергивая с напряженных плеч прилипшую куртку. Пальцы скользят по оголенной коже, пока язык вытворяет то же самое с чужим ртом. Хёнджин позволяет крепким рукам её сбросить. Пусть лучше она, чем маски, которые так старательно создавались, нацепляясь одна на другую. Но все громко трещат по швам, когда Минхо выгибается навстречу, практически полностью оказываясь в его руках. Он тянет за шею, проводя кончиком языка по нижней губе, которая отдаёт вишней и кофе с привкусом крови. Минхо не соображает, когда переходит на тихое рычание в унисон с очередным раскатом грома и слабым выдохом в приоткрытый рот. Хёнджин отчётливо слышит и ненавидит дикого кота за то, что не запрещает гладить против шерсти. Рычит, но ластится. Его губы горячие настолько, что плавят собственные. Мягкие настолько, что хочется раствориться, как в сладкой патоке. Вслед за его курткой летит собственная. Плевать. Длинные, изящные пальцы пробираются под липнущую футболку, проскальзывая по косым мышцам пресса на грудь, а затем до ремня джинсов. Минхо вжимается бёдрами в чужой пах и кусает пухлые губы, и без того истерзанные, чтобы перекрыть собственный стон чужим. А Хван стонет. Низко. Громко. Блядски громко, потому что Минхо кажется, что он вот-вот оглохнет, хоть и уверен, что это происходит исключительно в его поехавшей голове. Минхо опускает руку вниз, пробегаясь кончиками пальцев по насквозь мокрой майке, и останавливается на ширинке, обхватывая ладонью. Хёнджин непроизвольно двигает бёдрами вперёд, запуская дрожащие пальцы в каштановые волосы, оттягивая назад и открывая шею для яростно жалящих поцелуев. Каждый из них непременно останется пурпурным синяком на бледной коже, но ему насрать. Это нужно выпустить, и Минхо сам виноват. — Убери, иначе я трахну тебя прямо здесь. — Шепчет на ухо, разгружая вагоны мурашек на бархатную кожу. В ответ Минхо лишь сильнее сжимает член сквозь ткань кожаных штанов. Возбуждение переходит все границы, и ему самому становится физически больно сдерживаться. Без лишних слов прерывает поцелуи, укусы и эту адскую пытку, но лишь для того, чтобы развернуть Хвана спиной к себе, подтолкнув к перевернутому спорткару. Опускает чужие ладони на помятый металл и наклоняется ниже, расшибая перепонки оглушительно тихим шёпотом. — Это я трахну тебя прямо здесь. — Кусает мочку уха, опуская руку на чужое горло, вынуждая прогнуться в спине. — Проверим, чья ненависть сильнее? Хёнджин не замечает, как начинает дрожать, но не от холода, косого ливня и бессильной ярости, а от дикого желания, которое перекрывает буквально всё. Злость, ненависть, прошлое, отражающееся в разбитых стёклах машины, за которую он цепляется так отчаянно, что ломаются ногти. Минхо целует выпирающие ключицы, шейные позвонки и острые лопатки, пока руки блуждает по груди, задерживаясь на сосках и сжимая пальцами, от чего Хван сбивчиво стонет и сдвигается назад, ударяясь задницей о пах. Ли не сдерживается и возвращает ей звонкий шлепок. Блядские кожаные штаны — издевательство. — Ещё раз и я сломаю тебе руку. — Хёнджин поворачивает голову, чтобы возмутиться, но Ли в ответ лишь вжимается сильнее, упираясь ботинком в кроссовки, вынуждая поставить ноги шире и вымаливая этим очередной грудной стон. — Да блять... Проскальзывает ладонью по груди ниже, другой удерживая подбородок Хвана и проводя большим пальцем по припухшим губам. Созданы для поцелуев и укусов. Созданы для него. Пугается собственных мыслей, но не успевает пропустить через сознание, потому как оно в ответ решает сыграть злую шутку и покидает в не самый удачный момент, а именно — когда рука достигает чужой молнии, а страсть между телами — точки невозврата. Хёнджин ощущает, как Минхо соскальзывает на землю, но не успевает поймать, заторможенно наблюдая, как тот ударяется головой об асфальт.

***

— Скажите, что он поправится как можно скорее. — Обеспокоенность в голосе кажется практически милой, и раздробленное сознание не до конца понимает всю исходящую от этой заботы опасность. — Множественные ушибы и сотрясение, но это не смертельно. Несколько дней понаблюдается в больнице, а затем можно смело вписывать. — О, спасибо, доктор, жду не дождусь этого чудесного момента. Минхо морщится от яркого света, блуждающего по помещению, опуская взгляд на прикроватную тумбочку, по писку аппаратов понимая, что находится в больнице. Ах да, фраза "доктор" тоже доходит не сразу. Зато, когда доходит личность говорившего, хочется моментально впасть в летаргический сон. — Проснулась, радость моя? — сладкие нотки в голосе не предвещают ничего хорошего. — Надеюсь, ты хорошо выспался, потому что остаток своей жизни проведёшь, питаясь через трубочку, причём впихнутую в задницу. — Слушай, Чон... — хрипло после отключки. — Нет, это ты меня слушай. Ты просил довериться, и я сделал это, хоть изначально понимал, что план дерьмо, и я в нём участвовать не намерен. — Прости, я не хотел, чтобы так случилось с твоей малышкой, но я, между прочим, тоже едва не погиб. Можно немного сочувствия? — Откидывается на подушку, пока над ним нависает свирепый Чонгук. — Я посочувствовал человечеству, когда твоя мама увидела на тесте две полоски. Мы долго плакали всем миром и надеялись, что скудоумного абортыша сбросят со скалы, как во времена древней Спарты. — А твоя до последнего надеялась, что это пупочная грыжа? — Минхо вяло отпихивает напарника, который едва не пускает из ноздрей клубы дыма. — И вообще, неужели на свою красавицу не сделал страховку? — Надеюсь, ты сделал страховку на свою рожу, потому что тебе понадобится капитальный ремонт или сразу новая, ведь эту я превращу в такую же кашу, как ты — мою малышку. — Часы приёма ещё не закончились? — Смотрит на циферблат, которые отбивают практически пять. Он провалялся без сознания больше половины суток. — Тебе пора. — Я проберусь в окно чуть позже и буду чмырить тебя до тех пор, пока ты не поправишься, а потом снова уложу в эту постель. И так будет, пока ты не осознаешь, как сильно проебался. — Ахуенный план, если я правильно понял. Надёжный, как швейцарские часы. Или твоя малышка. — Подмигивает, замечая, как дёргается глаз Чона. Коллега хлопает дверью так сильно, что всё здание рискует оказаться под обломками. Ли опускает взгляд на тумбочку, замечая свой телефон. Надо же, уцелел во время аварии? Улыбка непроизвольно трогает губы, от чего по тем прокатывается неприятное ощущение на грани боли. Искусанные. Язык проскальзывает по нижней, собирая выступившую капельку крови. Если прибавить к этому привкус вишни и кофе, получатся его губы. Минхо пропускает волосы сквозь пальцы. Вот же дерьмо. Он едва не трахнул школьника на обочине дороги в чёртов ливень со взбитыми после аварии мозгами. И то, как сильно он этого хотел, кажется последней стадией шизофрении, ведь... Ведь он ненавидел этого патлатого придурка, с какой стати ему вообще хотеть его трахать? А хотелось дико. Думать об этом было невыносимо. Спасибо обмороку, что избавил от последующих мук совести. Обхватывает пальцами смартфон и листает сообщения за последние сутки. Ничего, кроме звонка с незнакомого номера. Странно. Перезванивать не станет, лучше скинет Лие, чтобы пробила. Разговаривать с кем-то не хочется вдвойне. Спустя десять минут телефон вибрирует, а на дисплее высвечивается сообщение с того же номера, содержание которого заставляет сердце ускориться, а мысли беспорядочно зациркулировать внутри и без того травмированной головы. «Я знаю кто ты и зачем ведёшь эту игру. Если не перестанешь копать, потеряешь то, что тебе несомненно дорого».