Позвони мне, когда упадёт солнце

Flashback

— Почему я вообще согласился на это? — Хёнджин утыкается лбом в прохладную стену и с содроганием вслушивается в душераздирающие крики по ту сторону. — Потому что ты чудесный парень, который сделает что угодно для своей девушки. — На плечо ложится тёплая маленькая ладонь и оглаживает через тонкую ткань футболки. — Даже если потом придётся отстирывать штаны. — Хонджун не скрывает усмешку, наблюдая, как брат пытается простучать головой отверстие, чтобы сбежать. — Ты не можешь быть таким сыклом. «Пила» — твой любимый хоррор. Как можно называть себя фанатом ужастиков, но при этом бояться маленького квеста в торговом центре? — И вовсе мне не страшно! — Хёнджин отлепляется от стены и перехватывает запястье Дженни. — Мне срочно нужно отлучиться. — Вытрясти? — Хонджун приподнимает брови, расплываясь в гаденькой улыбке. — Я родился, чтобы тебе было кого гнобить или что? Сейчас сам из тебя вытрясу, желательно смешные шутки. — Ты родился, чтобы быть моим рабом, младшенький. — Брат виснет на шее, пока Хёнджин пытается его сбросить. — Это утверждено на законодательном уровне внутри каждой семьи. — А на каком из уровней утверждена твоя ахуевшесть? — Начинает выкручиваться из цепкой хватки. — Привет, я не опоздал? Хван пытается отцепить от себя клещами вцепившегося брата, когда за спиной раскатистым громом раздаётся низкий бархатный голос. Повернувшись полубоком, Хёнджин придавливает Хонджуна к стене и смотрит в глаза из молочно-шоколадной карамели. Это первое, на чём подвисает внимание. Огромные. Блестящие. В обрамлении тёмных ресниц, чуть просвечивающих на солнце, проникающем сквозь красную ткань штор золотисто-розовым светом. Из-за этих глаз сердце считает необходимым пропустить удар. Скользит взглядом по заостренной форме лица, маленькому носу и невероятно пухлым губам в форме аккуратного бантика. Замирает на щеках, щедро расписанных созвездиями и лугами небольших веснушек. Они бледные, но количество просто невероятно. Светлые волосы, уложенные аккуратными волнами, отдают почти платиновой белизной. — Ликси, ну наконец-то! — Всплеснув руками, Дженни встаёт рядом и подхватывает подошедшего парня под локоть. — Я попал в пробку, а затем заслушался музыкантов на площади. — Он виновато опускает глаза, но тут же широко улыбается. — В своё оправдание хочу сказать, что это была моя любимая песня! — Уверена, что всем безумно интересно, что за песня, но уже наша очередь! — Девушка нетерпеливо переступает с ноги на ногу. — Это мой двоюродный брат — Ли Феликс. Приехал на лето, пока родители в отъезде. Я рассказывала. — Вкрадчиво произносит, приподнимая брови, будто близнецы могли забыть о чудесном братце, которым та прожужжала все уши. — Хонджун, а это Хёнджин. Мы... — Братья. Да, — Феликс хмыкает, постучав ладонью по пальцам сестры. — Мне понадобилось много времени, чтобы сообразить, но путём сложных логических размышлений я догадался. — С тобой есть кто-то ещё? — Хёнджин выглядывает за спину, от чего Ли в недоумении оборачивается. — Нет, почему ты так решил? — А чей тогда это голос? — Лукаво прищуривается, на что блондин закатывает глаза и улыбается ещё шире. Если это вообще возможно. Как его лицо ещё не затрещало по швам? На самом деле этот голос вызывает необъяснимые мурашки, которые паникующими толпами прокатываются по коже. А такой контраст с кукольной внешностью делает его ещё необычнее и глубже. — А ты шутник, да? — Феликс склоняет голову, разглядывая лицо Хёнджина. — Родители хотели назвать меня Джокер, но бабушка была против. — Ребята, вы следующие! — К ним выходит один из организаторов, и все сразу обрачиваются, лишь Ли задерживает взгляд на маленькой родинке Хенджина под глазом чуть дольше положенного. — Вам придётся идти квест с двух сторон по два человека. — Что? Разделиться? — Дженни недоуменно хлопает ресницами. — Да, задание предполагает участие двух, а раз уж вас четверо, квест делится на две части. Вы встретитесь где-то посредине лабиринта. Там пройдёт завершающий этап. Можете прямо сейчас разделиться, позову вас через пять минут. — Ну что, разделимся, так сказать, по-семейному? Я с будущей женой, — предлагает Хёнджин, укладывая руку на талию своей девушке, которая тут же заливается румянцем. — Шутишь? — Хонджун фыркает. — Вы с Дженни главные сыкунишки. На первом же этапе развернетесь и, сверкая пятками, унесетесь домой под одеялко. — Я не боюсь! — Хван возмущённо вскидывает голову и поглядывает на Феликса, поджавшего губы, чтобы не рассмеяться. — Просто отчасти напряжен. — Смотри не обделайся от напряжения. — Советует брат, после чего снова оказывается прижат к стене. — Блин, Джинни, отпусти! — Так, прекратите! Оба! — Дженни одаривает каждого подзатыльником, заставляя пристыженно обернуться. — Вам двоим тоже не стоит идти, иначе поубиваете друг друга на первом же задании. Я иду с Джуни, а Джинни с Феликсом. Вопросы? — А с чего ты взяла, что Феликс бесстрашный? Что-то я не вижу значка за отвагу. — Хёнджин осматривает его с ног до головы. На десяток сантиметров ниже, худой и по-девчачьи хрупкий. Хёнджин и сам не является эталоном мужественности, но Феликс своим видом вызывает желание защищать, а не прикрываться им, чтобы защититься. — Мой девиз по жизни «просто нужно быть немного храбрее», и я несомненно ему следую. — А у Хёнджина девиз «просто нужно быть немного быстрее», чтобы убежать, если вдруг запахнет жареным, — вмешивается Хонджун. — Например, твоей жопой, которую я сейчас подпалю. — Хёнджин выхватывает зажигалку, на которую Дженни тут же опускает руку и недовольно шикает. — Здесь нельзя курить. — Феликс кивает на запрещающую табличку перед глазами. — А что, если я люблю играть с огнём? — Далеко не каждый огонь выходит контролировать. — Ли прячет руки в карманы изорванных джинсов, перекатываясь с пятки на носок. Особенно, если это пожар на солнце. — Ну что, вы готовы? — уточняет организатор. — Да! — Дженни воодушевлённо подпрыгивает на месте и хватается за рукав Хонджуна. — Мы первые. Когда Феликс и Хёнджин остаются вдвоём, в воздухе повисает неловкая тишина. Хван упирается лопатками в стену, разглядывая жуткий интерьер в розоватом свете: искореженные когтями полосы, щедро прорисованную между ними кровь, кости и призрачные тени. Он не трусиха, но предпочитает что-то более изящное и красивое. Забавно, учитывая, что фильмы ужасов обожает и взахлёб читает книги с самыми мрачными сюжетами. Но ведь это не значит, что он мечтает оказаться в подобной атмосфере, на волоске от смерти, поглощенный удущающим страхом. — Я спрашивал у Дженни, но... — Феликс переступает с ноги на ногу, привлекая внимание Хёнджина к себе. — Думаю, ты чуть больше знаешь о своём брате, чем моя сестра. — Моём брате? — Хван хмурится, замечая, что Ли закусывает губу и смотрит в сторону. — О чём ты? — Неловко спрашивать, но... У него кто-нибудь есть? — Ты о... — Хёнджин даже воздухом давится. — Да, я о девушке или... парне. — Карамельные глаза светятся любопытством, пока Хван пытается распутать клубок из одной единственной мысли. — Нет, никого, но я не думаю, что мой брат сторонник подобных отношений. — Звучит слишком уверенно, — Ли едва слышно хмыкает, подкатывая рукава светло-синей рубашки. — Ты ведь не можешь знать наверняка... — Использует ли мой брат задний проход не по назначению? — Хёнджин будто слышит самое наиглупейшее предположение в мире, потому как действительно считает нелепостью увлечение собственным полом и, в особенности, Хонджуном. — Поверь, я знаю. — Хорошо, я понял. Спасибо, — Ли кивает, решая больше не доставать, в то время, как Хван перезагружает собственный мыслительный процессор. Как он относится к геям? Да никак. За всю жизнь ни разу не встречал никого из этой прослойки общества, и, можно даже сказать, был уверен, что такие люди — миф, придуманный, чтобы пугать особо впечатлительных натуралов. Что-то вроде "будешь долго смотреть на пресс своего соседа, пока тот стрижет газон, получишь лишнюю дырку в заднице". Или "если долго держать рот открытым, там может оказаться что-то покрупнее мухи". Хван считает это нелепостью, хоть и не отрицает, что в перевертном мире возможно всё. И вот теперь перед ним стоит одно из этих мифических существ, которое легко можно спутать с белокурым ангелочком. Он и сам практически перепутал. Феликс действительно выглядит, как самое невинное создание в мире, но теперь с одним "но" — это невинное создание не против делать с его братом далеко не невинные вещи. Испытывает ли Хёнджин отвращение? Нет. Вовсе нет. Просто мозги работают так отчаянно, что намереваются выкипеть из черепной коробки. Порой Хёнджину приходилось слишком тяжело, учитывая яркую фантазию и живое воображение, которое тут же нарисовало картину маслом — Феликс на бёдрах Хонджуна, пока его губы... Стоп, а вот это уже отвратительно. Ли может найти кого-то получше чопорного чистюли с щедрой долей мании величия. И нет, Хёнджин любит собственного брата, практически являясь с ним единым целым, но Феликс подходит Джуну не больше, чем безногому хрустальные туфельки. Это заявление также довольно смелое, учитывая, что он знает Ли сколько? Десять минут? Но уже приписал ему нимб и блядские крылья, которые сейчас трепетно подрагивают в бледном красноватом свете. Феликс проминает лопатками испещренную садинами стену, смотрясь посреди этой мрачной картины, как яркий солнечный блик. Платиновые волосы спадают на лоб, пока парень ковыряется в смартфоне, больше не обращая на Хёнджина внимания. Странная мысль забирается в голову и вертится на языке без возможности быть озвученной, ведь это максимально глупо. Разумеется, Феликс знает, что Хван встречается с его сестрой, но будь это не так, то... Блять, Хёнджин, а начерта ты об этом думаешь? Какая тебе разница обратил бы на тебя внимания какой-то гей, если бы ты не был в отношениях? Какая тебе разница, кто из братьев привлёк бы внимание этого радужного ангелочка, не будь в твоей руке миниатюрные пальчики его сестры? Вот же гадство. А интерес внутри зверский. — Что-то не так? — Феликс убирает телефон и смотрит со всей серьёзностью в глаза напротив. — Не бойся, ты можешь смело поворачиваться ко мне спиной, не боясь за целостность своего очка. Грубовато для ангелочка. — Я вовсе об этом не думал, — пытается оправдаться Хёнджин, ведь действительно размышляет не на тему того, что Ли может ему навредить. Во-первых, сил не хватит, а во-вторых, складывается впечатление, что он в целом не способен навредить хоть кому-то. — Ты смотришь на меня, как на главную звезду фрик-шоу. Я гей, а не маньяк-педофил, не собираюсь похищать твоего брата в подвал, чтобы проверять на прочность его упругий зад, ясно? — Ты чего так завёлся? Я просто хотел спросить... Ай, не важно. — Что? Если начал, то договаривай. — Ли делает шаг вперёд, с внимательной дотошностью выглядываясь в тёмную радужку. — Просто интересно, почему именно Хонджун. — Тебя интересует, почему меня в принципе мог заинтересованность красивый парень или почему он, а не ты? Хёнджин сражен чужой проницательностью, поэтому не находит, что ответить, и Феликс продолжает. — Как я уже сказал, он довольно-таки хорош собой. Опустим тот факт, что вы идентично красивы, — усмехается, заправляя за ухо выбившуюся прядь. — К твоему сведению, я не подкатываю ко всему, что движется и увлекаюсь кем-то не так часто. Просто в нём есть что-то любопытное, и я бы хотел заранее знать есть ли вероятность того, что он найдёт что-то любопытное во мне. — Ты понял это за минуту диалога, пока мы получали пиздюлей от твоей сестры? — Иногда достаточно одного взгляда, Хёнджин. Хван молчит, потому что по большей части согласен. Он никогда не был влюблен, но верил, что это реально. Романтик внутри дремал, периодически приподнимая голову, чтобы выдать что-то до жути слезливое и трогательное, после снова погружаясь в спячку. Выдавал, как правило, исключительно в его воспаленный фантазиями мозг. Хёнджин с трудом принимал эту часть себя, предпочитая уклоняться в приземленность и логику, потому что красочный мир фантазий был слишком липким и всепоглощающим. Хван боялся, что, погрузившись в него однажды, уже не сможет выбраться. Это пугало и заставляло цепляться за рассчетливость и факты. А из фактов была лишь привычная жизнь, столь же привычная девушка, хоть и до невозможности милая, и целый вагон запертых внутри фантазий. Хотел бы он однажды влюбиться с первого взгляда? Да, несомненно. Признался бы он себе в чём-то подобном? Нет, определённо. Мог бы этим человеком стать кто-то столь же солнечный и переплетенный теплом и корично-карамельным светом, как Феликс? Вполне. Когда их впускают в лабиринт, Феликс держится чуть позади Хёнджина. Хочется развернуться и, закатив глаза, напомнить, что именно Ли приставили рыцарем к принцессе, а не наоборот. Но продолжает идти вперёд, всё ещё прокручивая в голове последние слова. Иногда достаточно одного взгляда... А что делать, если ты слишком тупой, чтобы понять, что это именно тот первый взгляд? Что делать, если ты не допускаешь даже мысли, что этот взгляд уже сделан? Что делать, если тебе хочется сделать второй, третий и четвёртый, лишь бы не видеть очевидного? Хёнджин закусывает губу и погружается в полную темноту комнаты. Он слышит тихое дыхание за спиной и тёплое дуновение куда-то в плечо. На молекулярном уровне чувствует, насколько близко стоит Ли, но не спешит отдаляться. Всё же, случись что, будет разумным толкнуть в обидчика Феликса, чтобы тот продемонстрировал на практике свой девиз и отчаянную "храбрость". Назвать себя храбрым Хёнджин не может, хотя бы по той простой причине, что смелости признать, что первый взгляд уже сделан, ему не хватает. Пока комната, дрожа, уходит из под ног, а рука цепляется в чужое тонкое зазапястье. Пока Ли переплетает их пальцы, успокаивающе оглаживая чужой указательный. Пока сам он идёт в темноту следом за человеком, в котором столько "любопытного", что впору запутаться. И запутаться так сильно, что любой лабиринт покажется комнатой один на один без единого поворота. Не хватает храбрости и для того, чтобы объяснить непонятный скачок внутри грудной клетки, когда чужие пальцы разжимаются, и они выходят на освещённый участок, где уже стоят Дженни и Хонджун. Не хватает храбрости отпустить юркнувшую к запястью ладонь девушки, что кажется такой неподходящей и инородной. Этот пазл никак не укладывается, и Хван не находит ничего лучше, чем подрезать под него собственный, завороженно наблюдая, как тот покрывается кровоподтеками.

***

— Тебе не следует быть здесь. — Ли придерживает дверь, когда Хёнджин пытается ступить внутрь квартиры. — Не впустишь? — Тебе не следует быть здесь, — устало, на грани шепота. — Но я здесь. — Хёнджин, пожалуйста, уходи. — Пытается закрыть, но тот выставляет ногу, мешая захлопнуть. — Нет. — И что мне с тобой делать? — Сопротивляться нет сил, да и желание также приравнивается к нулю. — Очевидно, впустить меня внутрь, — он говорит о квартире, но вкладывает в слова совсем иной смысл. — К чёрту. — Ли отступает, опустив руки, и идёт вглубь квартиры, погруженной в тусклый полумрак. Взгляд падает на столик возле кровати, на котором сиротливо стоит полупустой стакан, наполненный янтарной жидкостью. Он хлещет блядский виски, даже не задумываясь о том, чтобы разбавить его чем-то вроде закуски. Всё дерьмовее, чем Хван себе предполагал. — Где Дженни? — Присаживается на уголок дивана, разглядывая обстановку вокруг. И чем дольше он это делает, тем сильнее тоска сдавливает грудную клетку. — Думаю, тебе лучше знать, где носит твою девушку. Ли опускается в кресло напротив, обхватывая стакан тонкими пальцами. И без того худые, сейчас они выглядят практически прозрачными. Хочется взять краски и подрисовать жизнь, которая постепенно вымывается после каждого обжигающего горло глотка. — Мы расстались. — Понятно, — эмоциональная окраска голоса на ступени равнодушия, и это чертовски на него не похоже. — Неделю назад. — Жаль, — сухо, смачивая каждое слово очередным глотком янтарного пойла. — Правда что ли? — Вы были хорошей парой. — Пожимает плечами, избегая прямого взгляда, сфокусировавшись на дне стакана, вцепляется в него, как в спасательный круг. — Феликс... — М? — Поднимает глаза покрытые красноватой сеткой потресканных капилляров. Болезненные и пустые. — Ты не в порядке. — Странно, не правда ли? Учитывая, что три дня назад я похоронил обоих родителей, — голос ломается, переходя на сбитый хрип. Хёнджину хочется завыть, срывая голос и связки. Хочется забрать из карамельной радужки чёртову соль и провести по собственным ранам, лишь бы солнцу не было настолько больно. Феликс вновь прикладывает пухлые, испещренные трещинками, губы к стеклу, и Хёнджин не выдерживает. Поднявшись с дивана, в несколько шагов преодолевает расстояние между ними и выхватывает стакан из призрачных пальцев. В самом деле боится, что рука пройдёт насквозь, успокаиваясь, когда чувствует под подушечками раскаленный холод. — Какого черта, Хван? — Ли возмущается, пытаясь вернуть, но тот скручивает тонкие запястья, вдавливая в кресло и мешая пошевелиться. — Я справляюсь, как могу! — Ты не справляешься, блять, ясно? Ты топишь себя в этом дерьме, чтобы стало легче. Не станет! Не станет, блять, Феликс, не станет! — почти кричит в равнодушное лицо перед собой, пытаясь выбить из него хотя бы одну эмоцию, помимо удушающей рёберную клетку пустоты. — Почему кричишь ты, если больно мне? — Разглядывает тёмные ресницы, маленькую родинку и корично-кофейные глаза. А что ответить? Сказать, что понимает? Бред. Сраный бред, потому что чужая боль всегда будет чужой, но... Но почему он так яростно её чувствует? Чувствует боль Феликса между собственных лопаток. Ощущает её в костяшках пальцев, сжимающих измятую и явно несколько дней нестиранную футболку. Ощущает её на собственных ресницах, когда с тех срывается первая крупная капля, разбиваясь о сцепленые перед собой руки. — Потому что мне тоже больно... За тебя. — Не переживай, я сам за себя это прочувствую. — Проводит кистью по ладони, заглядывая в глаза. — Тебе не обязательно. Ты не должен. — Ликс... — Я знаю, что тебе меня жаль. Всем жаль. Все хотят помочь, быть полезными и сделать хоть что-то, чтобы я почувствовал себя лучше, только вот... Я не хочу, чтобы стало лучше. — О чем ты? — Я не заслужил, ясно?! — кричит, дергаясь, но Хван сильнее. — Что ты несёшь? — Я не заслуживаю жить. Слова ранят, смешивают самообладание с дерьмом и щедро размазывают по душе. — Ты не должен так говорить, Феликс. Почему вообще ты так думаешь? — Ослабляет хватку, но продолжает удерживать запястья перед собой, разглядывая болезненную усталость в чужих глазах. — Перед тем, как им сесть в самолёт, мы очень сильно поругались. — Прикрывает веки, откидывая голову на душку, и закусывает нижнюю губу, полаская душу воспоминаниями. — Они... Они сказали, что заберут меня обратно в Австралию через неделю, а в мои планы это не входило. Я начал спорить, уговаривать дать мне ещё время. А когда уговоры не подействовали, я... Я... Хотел остаться здесь так сильно, что не заметил, как начал говорить на повышенных тонах и... — Что "и", Феликс? — Я сказал: "Надеюсь, что ваш самолёт не приземлится". — Открывает глаза, наконец давая волю слезам. Точнее, слезы без спроса решают вырваться из плена пушистых ресниц. Хёнджин в изумлении отстраняется, но тут же наклоняяется, чтобы сгрести небольшое тельце в объятия. Ли трясёт так сильно, что зубы отбивает громкую дробь. Его лоб упирается в подбородок, и Хван оставляет на нём тёплый поцелуй, курсируя ладонями по чужой спине. Боль Феликса такая живая, бурлящая и всеобъемлющая, что ломает самообладание под множеством углов. Боль Феликса выкручивает его ребра, превращая в труху и пыль, сдувая с ладони. Боль Феликса такая по-извращенному своя, что ахуительно страшно. — Ты не виноват, — между тихими всхлипами в плечо, шею и ключицы. — Не виноват. — Я ненавижу себя, Джинни, — скулит, как избитый и израненный щенок, свернувшись колачиком на его руках. — Лучше бы я умер. — Нет, т-ш-ш, Ликси, не говори так, пожалуйста. — Чувствует, как собственные слезы некотролируемо сбегают по щеке, теряясь в живой платине волос. — Я думаю об этом каждую секунду, ведь... ведь это из-за меня. — Отстраняется, заглядывая в тёмную радужку. — Если бы я не наговорил всего этого... — Они бы всё равно умерли, Феликс, — озвучивает страшную правду, не зависевшую от гневных слов разозлившегося подростка. — Самолёт разбился не по твоей вине и не из-за твоих слов, понял? Тебе не за что себя винить. — А как насчёт того, что это последнее, что от меня услышали родители? — Кусает губы практически до крови, пододвигаясь ближе. — Я бы мог сказать, как сильно люблю и скучаю, но вместо этого наговорил гадостей и пожелал разбиться. Как мне с этим жить? Как мне простить себя? Как? Хёнджин не знает. Лишь прижимает крепче, позволяя поливать солью собственные плечи, и оглаживает острые лопатки и спутанные светлые пряди. — Когда умерла моя мама... — голос сбивается, но Ли замирает, вслушиваясь в каждое слово. — Мне было пять. В тот день я закатил грандиозный скандал, что мне не купили железную дорогу, которую я очень хотел. Помню, как рыдал в голосину, пока мама пыталась успокоить и сказать, что обязательно купит ту, но только не сейчас. У нас был тяжёлый период, бизнес отца шёл под откос, а я был настолько избалованным и капризным ребёнком, что не понимал таких вещей, как, например, нулевая прибыль, увеличение расходов и прочая хренотень, до которой пятилетнему ребёнку нет никакого дела. Дрожь в хрупком теле становится чуть тише, но чужие пальцы по прежнему сдавливают плечи до боли. Хёнджин позволяет, потому что эта боль — ничто в сравнении с той, что испытывает израненная душа, зарывшаяся в его пальцы в поисках спасения. — Я рыдал безостановочно практически час, но это было ничем в сравнении с тем, как после я плакал два года напролёт каждую ночь, когда приходилось засыпать без поцелуя в лоб и очередной сказки, к которым так сильно привык. Я так невыносимо скучал. И только потом осознал, что вместо того, чтобы плакать о сраной железной дороге, я бы мог лишний раз обнять свою маму и сказать о том, как сильно люблю. Мог посидеть у неё на коленях, слушая очередную историю, которую та всегда преукрашивала, делая ещё ярче и интереснее. Я мог сделать столько вещей, но предпочёл жалеть себя. — Оглаживает каждый выпирающий позвонок на спине и закусывает губу. — Я не мог знать, что случится, как и ты. — Ты не просил её броситься под поезд, ты просто был ребёнком. — Как и ты. Какая разница сколько кому лет? С родителями мы всегда дети. Глупые, эгоистичные и заносчивые. Мы не думаем о том, что в один момент их может не стать, и выплескиваем то, что в иной ситуации никогда бы не сказали и не сделали. — Они уже никогда меня не простят... — Заглядывает в глаза, предлагая боль на язык. Солено-карамельная. — Главное ты прости себя. Солёная карамель опускается на губы и проникает в горло. Вкусная. Пробирается в ранки и щиплет. Невыносимая. Залечивает шрамы, нанося новые. Безразличная. Солёная карамель влажных губ прокатывается по языку и остаётся на кончике. Слизывает. Цепляется ослабевшими пальцами в волосы. Ластится. Жмется ближе, выдыхая в душу. Морщится. Перебирает руками, усаживая на колени. К чёрту всё. Вслушивается в сбитое дыхание. В ярости. Сердце заходится, расширяясь до состояния космоса. Необъятное. Прокладывает себе в него путь не через Млечный, но хочется на вечность. Такую же долгую и тянущуюся, как боль в каждой клеточке. Феликс целует медленно, позволяя пойти на попятную, но абсолютно не хочется, лишь вжимается сильнее, чтобы навсегда потеряться в нём. Солёная карамель вкусная до такой степени, что ломит позвонки и топит до отчаяния. Храбрости наконец-то хватает, чтобы признать, что первый взгляд уже сделан. Лишь бы отложить последний так далеко, что не будет затронуто падающим на сумасшедшей скорости прямо на асфальт солнцем.

***

Солнце опускается за прогретый асфальт в тот момент, когда в окно просовывается взлохмаченная малиновая шевелюра. Минхо едва не подпрыгивает на кровати, левой рукой нащупывая под подушкой рукоять пистолета. Раздражённо выдыхает, понимая, кто потревожил его покой. Ещё больше раздражается от осознания, что в сердце пробирается настырная радость. — Какого хрена ты здесь делаешь? — Недовольно поджимает губы, всё ещё соизмеряя, стоит ли применить оружие или всё же будет более гуманным вытолкнуть Хвана в окно. Только второй этаж, но, возможно, сломает ноги. Заманчиво. — И я тоже рад тебя видеть! — Улыбается во все тридцать два, очаровательно и бесяще до невозможности. Красивый сукин сын. У Минхо эта красота стоит поперёк горла и мешает дышать. Или что-то ещё, уютно устроившееся между рёбер. Что-то разрастающееся с каждым мгновением лишь сильнее, опутывая кисло-сладким сиропом или всё тем же кофейно-вишневым коктейлем. Глаза предательски опускаются на пухлые губы, покрытые маленькими трещинками и едва заметными ранками от укусов. Минхо не помнит, какие из них оставлены им, но проматывает на пластинке внутри черепной коробки каждый фрагмент. — Это не ответ. — Это тебе. Минхо теряет дар речи, когда Хёнджин протягивает ему чуть потрепаный букет полевых ромашек. Ладно, он даже не станет вдаваться в детали, где тот нашёл эти сраные ромашки. Вопрос в другом... Ромашки, блять?! — А у кого из нас сотрясение? Ты совсем долбанулся? — Не нравятся? Я так и сказал этой бабке в киоске, что ты у нас мадам привередливая, и нужно брать розы. — Хван, я тебе сейчас эти ромашки знаешь куда затолкаю? — Отпихивает руку со злостчастными цветами. — Предполагаю, но хотелось бы в то место кое-что другое получить. — Многозначительно играет бровями. Минхо игнорирует зарождающееся внизу живота чувство, которое пообещал себе гасить каждый раз, как в поле зрения покажется этот ходячий ред флаг. Игнорировать невыносимо, потому что Хван пробирается к нему в шортах всё того же вырвиглазного красного цвета и чёрной майке, открывающей любопытный вид на плечи и бицепсы. — Ты что по пожарной трубе забрался? — Выглядывает в окно. — Я мог бы попросить тебя скинуть вниз роскошные локоны, но решил, что так безопаснее для нас обоих. Да и облысевшего парня мне не нужно. — Парня? — глупо уточняет, хотя лучше было бы уточнить под каким углом пихать ему в задницу этот растрепанный букет. А хочется не букет. — Сколько вопросов... — Хёнджин швыряет цветы на тумбочку и невозмутимо прыгает к нему на кровать. — Они тебя хоть тут лечат? Надеюсь, смогут вернуть в твою голову мозги, потому что такое ощущение, что они покинули свою обитель. — Ну, зато дебилизм в твоей голове пожизненно, можно даже не беспокоиться. Попытка спихнуть Хвана с кровати проваливается из-за головокружения и боли в грудной клетке. Плюс ко всему, незванный гость перекидывает через него ногу, оседлав бедра, и прижимает кисти к кровати. Хитро улыбается, склонившись, пока Ли соизмеряет в какую сторону его лучше скинуть — приложив головой о тумбочку или случайно придушив трубочками от капельницы. — Что ты делаешь? Слезь. Хван внимательно осматривает покрытое ссадинами лицо и хмурится. Минхо выглядит устало и болезненно, и это заставляет почувствовать давление в груди. Его нестерпимо хочется обнять и приручить, потому что диковато-настороженный взгляд совершенно не то, что хочется увидеть сейчас. Он не должен быть настолько скован, когда рядом Хенджин. — Я соскучился, — практически мурчит на ухо, оставляя на щеке влажный след от звонкого поцелуя. — Какого хрена, Хёнджин? — Ли дёргается, пытаясь вытереться хотя бы плечом, но тот удерживает ещё крепче. Щека плавится от чужого прикосновения. Хочется провести подушечками, чтобы стереть или же... Боже, да почему всё настолько сложно? — Ты слишком много ругаешься, за такое можно и по губам получить. — Подмигивает и проводит кончиком носа по щеке, замирая над ухом. — Может быть, даже не ладонью. Запрет на возбуждение теряет свою силу, потому что прозрачные намёки Хвана бьют наотмашь. Нравится ли Минхо откровенный флирт, из-за которого хочется подмять Хёнджина под себя? Несомненно. Собирается ли он в этом признаться? Хрена с два. — Ты ебнутый, реально. Слезь! — едва не рычит, пока тот покрывает щеки и подбородок поцелуями-бабочками. Минхо ненавидит бабочек. И Хвана тоже. Минхо ненавидит себя, что хочет поймать каждую из них и вернуть владельцу с удвоенной силой. Хочет размазывать этих гребанных бабочек по его щекам, губам, подбородку и шее. Хочет оставлять их на плечах, руках и тяжело вздымающейся груди под лёгкой чёрной тканью. Хочет показать, что на его теле им не выжить, потому что есть риск опалить трепетные крылья в ту же секунду, как они коснутся обжигающей кожи. Минхо хочется рычать от того, насколько противны пляшущие по лицу прикосновения Хёнджина, в противовес тому, как это нравится телу, сердцу и собственным бабочкам, протягивающим в ответ золотистые крылышки. — Почему ты так себя ведёшь? Мы столько вместе, а ты... — Вместе? — Минхо нихрена не понимает, в особенности обиженное выражение напротив. Лицо горит. Кажется, температура преодолевает отметку "сто" на теле. — Что за хуйню ты несёшь? — О чёрт. — Карие глаза округляются, и он разжимает пальцы. — Я не поверил, когда врач сказал, но... — Либо ты говоришь, либо я сейчас позову кого-нибудь, и тебя выпрут. — Как много ты помнишь? Точнее, что последнее ты помнишь? — В тёмной радужке скользит обеспокоенность, и это напрягает Минхо. Что вообще происходит? — Я... — Вспоминать, как они едва не трахнулись на дороге, не хочется. Точнее, это сложно вспомнить, когда фрагменты в голове двадцать четыре на семь. Яркие. Живые. Удушающе горячие. — Помню аварию. — И всё? А до этого? — Глаза Хвана наполняются слезами, и это ещё сильнее напрягает Минхо. Что за чертовщина? — До этого мы на гонке. А что за дебильный вопрос? Что ещё я должен помнить? — Ты... — Он закусывает пухлую губу и отворачивается. — Ты не помнишь последний год жизни. — Что? — Минхо кажется, что у него едет крыша, особенно, если учесть, что она в самом деле едет. Головокружение не прекращается и, вероятно, его сейчас стошнит. Прямо на Хвана. — Мы уже полгода вместе, Минхо! — Звонкое эхо отражается от стен, но никак не желает отпечатываться на ушных перепонках и сознании Ли. — Неужели врач не сказал тебе... Минхо несколько раз рассредоточенно моргает, пытаясь переварить услышанное и степень вероятности, но ровно до того момента, пока губы Хвана не трогает противная ухмылочка. — Какой же ты еблан. — Ага, повёлся? — смеётся, откинув голову, и Минхо мечтает вырывать из руки иголку с препаратом и воткнуть его в шею. — Видел бы ты свою рожу. — Нет, потому что уже говорил с доктором и Чонгуком. Твоё представление могло прокатить до. — Кстати, о Чонгуке... — Хван плотоядно улыбается, опуская взгляд на его губы. — Уже рассказал, что едва не трахнулся с одноклассником на проезжей части? Уверен, это слегка пошатнет его любовь. — Тебя мои отношения волновать не должны. — Но меня очень даже волнуют. Мы могли бы устроить тройничок. Как тебе идея? — Мечтательно прикрывает глаза и нечленораздельно мычит. — Два большеляхих мужика, да я в раю побываю. — Ты точно побываешь там, если не закроешь свой рот. — Наконец спихивает его, откидываясь на подушку. Хван укладывает голову твёрдое на плечо, а Минхо слишком устал, чтобы сбросить. Или ему приятно? Мысли сегодня решили устроить акт издевательства, не иначе. — Прости, замечтался. Мы с Чонгуком тебя не возьмем. — Хёнджин, какого хрена тебе здесь надо? — Он слишком задолбался, чтобы переваривать этот бред сумасшедшего. — Я хотел кое-что обсудить. — Закусывает губу и на этот раз и в самом деле выглядит обеспокоенным. — Что же это? Клянусь, если ты опять начнёшь свои ебанутые шутки накидывать, я накину катетер тебе на шею и придушу. — Нет. Послушай... Мне кое-что пришло сегодня на телефон, и я понятия не имею, кто отправил и зачем, но мне реально страшно. — Что? — Минхо приподнимается на локтях и вытягивает шею, когда Хван разворачивает к нему дисплей телефона. Дыхание сбивается, а сердце пропускает несколько глухих ударов, когда глаза сталкиваются с лежащим на столе телом молодой девушки (той самой, что совсем недавно Минхо разглядывал в морге), а затем пробегаются по тексту сообщения ниже: «Ты следующий».