Позвони мне, когда упадёт солнце

— Тебе нужно вернуться в больницу. — Хёнджин опускает подбородок на сцепленные перед собой пальцы, наблюдая, как Минхо делит бургер пополам, причём не вертикально, а горизонтально. — Это какой-то новый способ поедания? — Попробуй и узнаешь. — Парень берёт одну часть и протягивает вперёд, едва касаясь поджатых пухлых губ и оставляя на них соус. — Открывай рот. — Без контекста это звучит даже немного возбуждающе. — Хёнджин, сосредоточься. — Минхо машет него перед носом едой, с которой практически капает на стол. — И вообще ты так и не сказал, кто мог отправить угрозу. Ни одного варианта? Кому ты перешёл дорогу? — Прости, я после "открывай рот" не слушал. Он перехватывает запястье, заглядывая куда-то в душу, но Минхо вовремя навешивает на неё стокилограммовый замок, чтобы наверняка. Этому засранцу там делать нечего, только вот кто-то иронично стучится изнутри. — Ты либо его съешь, либо отпусти руку, — Ли кивает на сцепленные пальцы. — Сейчас потечёт. — Надеюсь, ты про соус. Хёнджин закусывает пухлую губу и аккуратно подцепляет кончиком языка каплю, которая намеревается покинуть бургер, как терпение Минхо ослабевшее после аварии тело. Хван издевается. Откровенно и по-свински. Превращает его и без того перемолотую в фарш выдержку во что-то эфемерное. Пятнадцать минут ушло на то, чтобы выбраться из под сопротивляющегося парня в больнице, потому что тот наотрез отказался выпускать его раньше положенного срока. Если бы Минхо не знал Хвана достаточно, решил бы, что тот волнуется, но это слишком наивно и глупо. Все поступки Хёнджина преследуют какую-либо цель, и этот — не исключение. Ли ещё не понимает, какую именно, но предпочитает не питать ложных надежд по поводу хорошего отношения к себе. Хорошее отношение, в принципе, не является составляющей его жизненного пути. Его дарила мама до момента, пока не ушла от пьяного отца, посмевшего поднять на неё руку. Гордая и сильная женщина, только вот оставившая восьмилетнего сына на попечение ублюдка. Она отрезала этот зловонный шматок жизни вместе с собственным ребёнком, который продолжал гнить изо дня в день. Минхо её не винил. Если бы мог, сам бы ушёл от дерьмового папаши, но разве ему было куда пойти? Ей он был не нужен даже сильнее. Иронично, не правда ли? Оставалось лишь терпеть, сжав зубы и кулаки. И он терпел. Погружение в прошлое не входит в планы на день, поэтому Минхо акцентируется на настоящем — взрывная карамель со вкусом малины и кофейной вишни. Ли разглядывает замысловатые косички в ярких волосах и пытается понять, что за красивой внешностью могло бы его зацепить. Точнее, что уже цепляло. Это было нечто большее, чем желание обладать красивым подтянутым телом и покрывать поцелуями созданные исключительно для этого розоватые губы. Нет. Минхо был бы идиотом, если бы искренне считал, что испытывает к Хвану только влечение. Хотя, несомненно, испытывал. Сложно контролировать собственные мысли и реакцию организма, когда тот нагло заглядывает в глаза, слизывая с большого пальца соус. Минхо пытается вырвать запястье, но Хван лишь ухмыляется, вцепившись изящными пальцами в кисть. Слишком сильный для такой аристократичности. — Тут есть салфетки, можешь не напрягаться, — пытается перевести в шутку, напряжённо сглатывая, когда Хёнджин всасывает розовую подушечку и прикрывает веки. — Клининг десять из десяти, но... — едва не стонет на всё кафе, когда Хёнджин игриво кусает её, но находит в себе силы вырвать запястье. — Давай ближе к делу. Хван самодовольно улыбается, получая желанную реакцию и выставляя её на полочку внутри сознания, чтобы в минуты грусти доставать оттуда и разглядывать для поднятия настроения. Он всё ещё не отплатил Ли за выходку в клубе, поэтому подыскивал момент, когда можно будет сделать это особенно зрелищно и ярко. Минхо даже в голову не могло прийти, что могут сделать с его мирком из радужных пони четыре всадника апокалипсиса под предводительством дьявольски красивого падшего ангелочка. Страсть, всепоглощающая и необъятная. Месть, обжигающе горячая и разъедающая. Боль, беспринципная и голодающая. Нежность, плавящая и удущающая. Хёнджин наполнен этим до самых краёв. Захлёбывается и тонет, но не пытается выбраться, принимая как данность. Ему никогда не удастся оставить прошлое там, где тому самое место, волоча за собой груз из панически страшных чувств. Если сами по себе они не смертельны, то в купе составляют губительный коктейль. И Хван готов напоить им Минхо, чтобы хоть раз увидеть кого-то, кто мучается точно так же. Но пока не время. Собственные мысли кричат, что он больной ублюдок, только вот Хёнджину плевать до такой степени, что положи его на кровать в смирительной рубашке, он лишь пожмёт плечами. Так и есть. Больной ублюдок с кровоточащими ранами на сердце. Будет ли Минхо закрывать ладонями эти раны или нанесёт новые? — Я без понятия, кто решил отправить мне труп этой девчонки. Я нигде не выставлял объявление о уклоне в некрофилию. — А дебилию? — Минхо впивается зубами в остатки бургера, в надежде, что это как-то поможет избавиться от головокружения. Сотрясение мозга не прошло даром — его всё ещё потряхивает и слегка тошнит. — Ты же ведёшь себя, как мудак, у тебя должна быть куча недоброжелателей. — Обычно меня предпочитают обходить стороной. — И правильно делают. — Но не ты, — Хёнджин посмеивается, обхватывая кистями с дурацкими браслетами горячую кружку кофе. И всё равно холодно. На коже. На сердце. На ледяных крылышках бабочек, прорастающих с внутренней стороны живота. Мерзлые. Мёртвые. Ищущие свет. Скучают по теплу и живительной пыльце. Хёнджин гасит камин и топчет цветы, а эти глупые создания пытаются покинуть окоченевшее тело. Минхо приходит со спичками и подливает масло, высаживая орхидеи на внутренней стороне рёбер, чтобы гребанные бабочки хотя бы раз ещё взмахнули рваными крыльями. Хёнджин топчет ногами яркие искры и обрывает нежные лепестки, проливая соль из под пушистых ресниц на выжженную почву. Минхо возвращается с яростным пламенем на запястьях и подвязывает сломанные стебли к собственным костям, чтобы возвратить к жизни хотя бы один на выкошеном поле. — Мне уже поздно слать тебя нахер, учитывая, что ты не уйдёшь. — Ли наклоняется к стакану, пытаясь найти трубочку. Выходит не с первого раза, и Хван зловредно хихикает. — Как хорошо ты меня уже знаешь. — Он склоняет голову, всовывая несчастную трубочку по назначению. — Зачем тебе пальцы? — Для этого. — Показывает средний, и Хван сжимает его в кулак. — Отпусти! — В скольких задницах он уже побывал? — Уточняет из праздного любопытства, хоть и надеется, что не во многих. — Пишешь научный труд или хочешь посоревноваться? — отвечает с привычным раздражением. Бальзам на душу. — Думаю, он внушительнее, чем твой член. Что будет, если я его сломаю? Как будешь своих бейби боев удовлетворять? — Хёнджин по привычке несёт херню, а Ли, кажется, уже досконально изучил строение собственного черепа. — Можешь ухватиться для сравнения, я не против, если это удовлетворит твоё любопытство. — Минхо кивает под стол, усмехнувшись. Его не так-то легко смутить. — Прям здесь? — Хвана смутить ещё сложнее. Он отпускает палец парня и незамедлительно лезет под стол. Всё кафе смотрит в их сторону. — Заодно заценю твои трусы со Спанч Бобом. — Ебанэско, вылезай из под стола, — Минхо шикает, когда тот хватается за ремень штанов, и машет коленом, надеясь попасть Хвану в глаз. — Не дергайся ты, я ещё не измерил! Минхо ощущает чужую ладонь у себя на ширинке и десяток взглядов на лопатках. Ладно, это и в самом деле слегка смущает. Не дожидаясь пока тот совершит задуманное, Минхо, не глядя, машет ладонью под столом, отвешивая подзатыльник, и парень у его ног срывается на дикий хохот. Ли покидает кафе на первой космической скорости и останавливается лишь в парке, чтобы перевести дыхание. Уши горят со стыда, а желание переломать Хвану пальцы достигает своего апогея. Благо, тот в припрыжку и с отвратительно весёлой улыбкой спешит за ним. — Мне пришлось заплатить за твой бургер! — Осуждающе качает головой. — Будешь должен. — Ты совсем отбитый? Хотя зачем я спрашиваю, очевидно, что да! — Минхо зол, и это потрясающе сексуально. Хёнджин закусывает губу, разглядывая раскрасневшиеся щёки и сдвинутые к переносице тёмные брови. На Ли потертые джинсы, растянутая футболка и едва зажившие ссадины на бледной коже лица, но он по-прежнему ахуительно красив. И это душит. Его красота по-истине кошачья. Вот сейчас, например, напоминает рассверипевшего котёнка, готового вцепиться в физиономию и расцарапать до кровавых подтёков. И Хенджин готов ему это позволить, перебирая длинными пальцами растрепанную шерстку. Он готов ему позволить всё, что угодно. И это душит вдвойне. — Ты сам предложил залезть под стол, так в чем моя вина? — А ты у нас, значит, выполняешь команды? — Взгляд ожесточается, и он уже не сбитый с толку котёнок, а готовая к броску пантера. Но Хёнджин всё равно готов подставить ей собственную глотку. — Как насчёт перестать вести себя, как хуйлак? — Это выше моих сил. — Пожимает плечами, не в силах отвести взгляд. Красота Минхо ранящая, вспарывающая и невыносимо болезненная. Разглядывая янтарно-коньячные глаза, острый нос и израненные скулы, единственная мысль, курсирующая по сознанию, это — поцелуй меня. Поцелуй меня. Пожалуйста, просто поцелуй меня. И он сдаётся, легко и просто выпуская из пересохших губ это жалкое: — Поцелуй меня. Минхо замирает, не в силах поверить, что Хван и в самом деле это произнёс. Опускает взгляд, пересчитывая миллионы маленьких трещинок и рваные укусы на кофейно-вишневых губах. Собственные моментально жжёт желанием стать рабом и подчиниться умоляющему приказу, но последние крупицы разума вопят не делать этого. Так отчаянно хочется стать заложником крепких рук с сеткой вен от запястий к предплечьям, но нельзя. Ему нельзя возвращаться с букетом тепла и орхидей к перемороженным и гниющим бабочкам внутри идеально сложенного тела. Ему нельзя отдавать собственный огонь, чтобы возродить чужой и согреть фарш вместо сердца. — Иди к чёрту. Слова покидают глотку с болью и нежеланием, но Хван слышит. Протянутая к котёнку ладонь оказывается в порезах от острых коготков. Приручить пантеру не такая уж простая задача, не так ли? Хван делает несколько резких шагов вперёд, вставая вплотную и чуть склоняя голову вбок. Оглаживает взглядом приподнявшуюся грудную клетку, растрепанные каштановые волны и зацелованные ссадинами скулы. Его же поцелуи застревают в глотке, перекрывая поток воздуха. Его нерастраченные поцелуи остаются внутри и передавливают артерии. Ли приоткрывает рот и с вызовом смотрит, приподняв подбородок. Губы Хвана жжёт желанием коснуться и обворовать его на пару сотен штрафных. Жадный и жестокий, лишающий способности рационально мыслить, он никогда не будет ручным, вынуждая подчиниться самому. — Ты ведь хочешь, — хрипло, едва слышно. — Я хочу, чтобы ты убрался. — Я никогда не прошу дважды. — Оставляет ничтожное расстояние между ними. — Сейчас или больше никогда, Минхо. — Иди к чёрту, — чеканит Ли, забирая спички и цветы, и проходится подошвой по обледеневшим крылышкам, превращая в пыль. Хван делает шаг назад, прикрывая оголенную душу плотной тканью из равнодушия. Обжигающий кофе с горькой пенкой внутри глаз покрывается льдом. Минхо понимает, что упустил единственный шанс прокрасться глубже, чем за слой эпителия. Врезается в барьер, ощупывая руками кирпичную кладку. Не пробиться. Котенок внутри, ищущий тёплые руки, остаётся в темноте и одиночестве. Снова. Разум полосует знакомый голос, который хочется выскаблить, но не получается никак. "Ты никому не нужен". Это правда. Больше нет. Хёнджин улыбается, и Минхо окончательно понимает насколько тот нуждался в этом поцелуе. Но больше нет. Из категории "обмену и возврату не подлежит". Бракованный. Не-нуж-ный.

***

— Ты сбежал с больницы. — Так и было. — Какого дьявола, Ли? — Чимин недоуменно приподнимает брови, наблюдая, как тот, довольный донельзя, крутится на новом стуле. — Я сам себя выписал. — Я тебе сейчас по шее выпишу! Доктор нашёлся, тоже мне. — Останавливает очередное вращение по кругу. — Чонгук рассказал, что стало с его машиной. Я удивлён, что ты остался после этого жив. У тебя косяк на косяке, не кажется, что пришло время передать это дело кому-то более надёжному? — Введёте ещё одного школьника или может на этот раз учителя? Давайте отправим Энди из архива на поиск преступника? Сделает самолётик, как он любит, и отправит преступнику в глаз. — Ты не продвинулся ни на дюйм, и всё набирает более серьёзные обороты. Мне уже звонили сверху, и пригрозили, что если до конца этой недели не будет никаких результатов, они отправят агента. Доволен? — Я работаю, ясно? — Минхо раздражённо отпихивает в плечо нависшего над ним начальника. — Я нормально не сплю уже три дня, с учётом того, что ваши гении сыска не нашли ничего в социальных сетях, и мне пришлось выкручиваться самому. Думаешь, эта ночная гонка никак не связана с делом, и я просто так разъебал чужую тачку и себя самого? После неё я навёл справки об этом Ви, который там, вроде как, за главного. И знаешь что? — Что? — Это довольно-таки интересный экземплярчик. Зовут Ким Тэхен, на пару лет старше меня. Сам не имеет никакой привязки к наркотикам за исключением отца, отсидевшего за торговлю в особо крупных размерах и на сладкое — людьми. — И как это соотносится к нашему делу? — Я ещё не до конца разобрался, но факт остаётся фактом — девушка, получившая приглашение на гонку оказывается разамазанной по асфальту. Это не может быть простым совпадением, как и наличие пакетика с наркотиками на месте преступления. — Осталось связать всё в одно. — Но тут есть загвоздка. Об этом парне в целом мало что известно. — Ну так разузнай больше. — Мне не хватает ресурсов. Чимин, в твоём подчинении буквально весь отдел, а я разве что к гадалке не ходил, чтобы хоть немного размотать этот клубок. — Ли искренне не понимает, почему единственный прикладывает усилия, если это дело настолько важное. — Я дам тебе необходимое, если ты вернёшь кредит доверия и перестанешь приносить неудобства всему отделу. — И как мне это сделать? — Не ввязывайся в неприятности и поменьше разъебывай чужие спорткары. — Гениальнейшее наставление. — Чонгук сильно бесился? — Мне пришлось его откачивать. — Чимин недовольно смотрит на Минхо, едва сдерживающего улыбку. — В челюсть двину за него, если не прекратишь хихикать. — Прости, я просто его терпеть не могу, а ты не нашёл ничего лучше, чем проставить ко мне это мачо-абосрачо. — Он останется твоим напарником до конца дела, кстати, — бросает невзначай Пак, с садистким удовольствием наблюдая за реакцией, которая не заставляет себя долго ждать. Минхо ломает карандаш. За ним второй. И ещё один, чтобы наверняка справиться с нахлынувшим гневом. Его выдержку решили разнести в щепки. Уму непостижимо, как он выживает среди этих садистов. — Я тебя теперь тоже терпеть не могу, — констатирует факт, пока Чимин, на всякий случай, убирает со стола крошечную ладонь, чтобы Минхо не воткнул в неё карандаш. — Доверие, Минхо. До-ве-ри-е. Вернуть доверие Чимина проще простого — перестать косячить. Вернуть доверие Хёнджина нереально. Сломай Минхо хоть все карандаши на свете, проломить возведенную между ними стену едва ли получится.

***

— Что ты сделал? — Минхо упёрся руками в столешницу, перевалившись через парту, когда Хан озвучил одну из своих гениальных идей. — Я записал нас на пьессу. — Глаза напротив сияют энтузиазмом. — Это просто прослушивание, не заводись ты так. — Кто вообще сказал, что я хочу его проходить? С чего ты взял, что у меня есть талант к актерскому мастерству? Как эта мысль посетила твою светлую голову? Как? — Минхо сыплет вопросы, пока Джисон тянет невозможно широкую улыбку. — Сотри это со своего лица, пока я тебе в нос не заехал. — Ты отлично играешь плохого парня прямо сейчас, думаю, не составит труда отыграть за Ромео. — Перехватывает руки Минхо и укладывает себе на пухлые щеки. — Ну, давай, скажи, что нас никто не в силах разлучить, и я расплачусь от проникновенности твоего таланта. — Ты расплачешься от моей попытки тебя задушить. Я сегодня за Отелло. — Минхо опускает ладони ниже, а глаза Хана мечутся по его лицу с дьявольской ухмылкой на губах. — У тебя есть возможность помолиться, но не обещаю, что это поможет. — Ну что ты, дорогой, я была тебе верна! — Хан заваливается вперед на парту, обхватывая Минхо поперёк талии, и утыкается щекой в грудь. — И я знаю, что твоё сердце стучит для меня! — Сердце для тебя, а кулак в тебя. — Сладко мурлычет на ухо, от чего Хан резко отстраняется и прячется под парту. — Джисон, вылезай! — Я передумал быть твоей Джульеттой, ищи себе другую! И никаких кулаков в меня не надо! — Хан пытается проползти между его ног, но Минхо резко опускается, придавливая его к полу. — Ты весишь, как стадо слонов, слезь! — Ромео сегодня хочет побыть сверху. — Подпрыгивает на чужой спине, вслушиваясь в кряхтение под собой. — Не пора ли тебе принять яд, а, Джули? — Я понял! Понял! — Хан сопротивляется, как может, но силы неравные, поэтому Минхо легко скручивает его, заворачивает руку и прижимает к полу. — Скажу Ви, что мы не придём! — Ви? — Минхо замирает. — Какому Ви? — Тому, который Тэтэ. Он заведует драмкружком. — Хан переворачивается, и теперь Минхо сидит на его бёдрах сверху. Одноклассники с любопытством наблюдают за развернувшейся сценой. — Это тот с гонки? — Ли наклоняется ниже, чтобы слышал только Хан. — Да. А что? — тот хмурит брови, складывая их домиком. — Ничего. — Шестерёнки в голове крутятся с бешеной скоростью. — Знаешь... Всё же можно попробовать прослушаться. — О, правда? — Глаза Хана ярко загораются. — Почему ты передумал? Ответить Минхо не успевает, потому что перед глазами появляется пара кроссовок. Взгляд скользит вверх по синим брюкам, останавливаясь на до боли знакомой физиономии. Сердце пропускает удар, но оседает в груди. Перед ним стоит Хонджун, который внимательно наблюдает за тем, как Ли проминает задницей бедра Хана. — У вас урок полового воспитания? — Приподнимает брови и припечатывает к пухлым губам кривую ухмылку. Их внешнее сходство с Хёнджином невыносимо. — Спаси... — Джисон складывает руки в умоляющем жесте, а затем протягивает одну Хвану. — Он меня сейчас раздавит. — Я увидел ваши имена в списке на прослушивание к спектаклю. — Красивое лицо ожесточается. — Думаете, что есть хотя бы один шанс? — Мы энтузиасты. — Хан расплывается в добродушной улыбке, в то время как Джун сверлит его недовольным взглядом. — Эта роль моя. Минхо поражается подобному заявлению. Не то чтобы он хотел участвовать в занюханом школьном спектакле, но то, с каким высокомерием разговаривает школьный красавчик, выбешивает моментально. — Я прослушиваюсь на Бенволио. — Хан явно не собирается ввязываться в конфликт. — Ты да, а вот он... — Хонджун пробегается глазами по напряжённому лицу Минхо. — Нацелился на моё место. — А с чего ты взял, что оно твоё? — Ли смещается с одноклассника и помогает ему подняться. — Существование прослушивания в целом предполагает, что роль получит тот, кто на неё больше подойдёт. — И ты решил, что подходишь? — Снова усмешка. Это у Хванов в крови? — Это решать не мне. Проверим на деле, кто больше достоин. Хонджун ничего не отвечает, в очередной раз окидывая его взглядом аля "это выше моего достоинства", и отправляется к своей парте. Минхо оборачивается на дверь, где, прислонившись к косяку, стоит Хёнджин. Он задумчиво смотрит вслед брату, зажевывая губу. Когда их глаза встречаются, Хван утрачивает всю задумчивость, вновь превращаясь в ледяную скульптуру. Так происходит третий день подряд. Минхо смотрит — Хван исчезает. Точнее, исчезает та его часть, в которой были хоть какие-то эмоции. Ли искренне пытается убедить себя, что эти перемены его не трогают, и, к собственному удивлению, оказывается неплохим актёром. Но гораздо хуже, чем Хёнджин, который в мгновение ока из всего и сразу становится ничем. Пуст и нечитаем. Там, где раньше бурлила жизнь и страсть, образовывается зияющая пустота. И как бы Минхо не хотелось наплевать на происходящее, огромная часть всё равно стремится к этой бездне. Чёрные дыры затягивают против воли.

***

Когда Минхо приходит на прослушивание, на часах практически три. Хан пихает ему листок с текстом, который необходимо зачитать, чтобы получить главную роль. Это монолог Ромео у смертельного одра Джульетты. Времени учить нет, но необходимость лучше узнать этого загадочного Ви требует полной заинтересованности. И если для этого придётся позориться перед публикой, так тому и быть. Минхо бегает глазами по тексту, пытаясь запомнить хоть что-то. Выходит дерьмово. Что ж, придётся импровизировать. — О, наш чемпион. Тэхен узнает его сразу, напуская на себя флёр загадочности и пышущей харизмы. Расположившись на переднем ряде мест актового зала, он закидывает ногу на ногу и легонько покачивает ею, рассматривая последнего кандидата. — Не ожидал тебя здесь увидеть. — Минхо забирается на сцену, лихорадочно соображая, как сразить наповал это кучерявое облако изысканности. — Я тебя тоже. Думал, максимум твоих возможностей — делать сальто спорткаром. — Это тоже нужно уметь делать эффектно, знаешь ли, — усмешка в ответ, пока пальцы сминают листок внутри кармана. — Несомненно. Так... — Ви наклоняется вперёд, расставляя ноги и упираясь в них локтями. — Что насчёт эффектной актёрской игры? Осилишь? — Попробую. Минхо моментально забывает все слова на этом злосчастном листе в кармане. Вспотевшие пальцы продолжают сминать бумагу, пока он бегает глазами по расслабленному лицу напротив. Тэхен красив. Нет, не так. Он невероятно красив. Тёмные, вьющиеся волосы, большие выразительные глаза с длинными чёрными ресницами и пухлые, широкие губы, по форме напоминающие сердечко. В парне сквозит загадочность и грация. Одетый в бежевый пиджак поверх чёрной футболки, он смотрится очень гармонично и уместно среди пустого зала. В нём нет и следа того озорного управителя ночными гонками в цветастой панамке и зажигательной улыбке прямоугольником. Кажется, не просто так он управляет актёрским кружком. Менять маски он, несомненно, умеет. Только вот, где же настоящая? Минхо менять маски научился тоже. Издержки профессии. Только как отыскать за масками серьёзного копа, вспыльчивого подростка и одинокого мальчишки маску человека, потерявшего любовь всей своей жизни? Как отыграть Ромео, пронизанного насквозь удушающим чувством любви, когда сам о любви знает лишь понаслышке? Минхо пытался отыскать в себе чувство любви, но не мог. Любовь к родителям умерла ещё в раннем детстве. Любовь к себе не зарождалась вовсе. Любовь к другому человеку была бессмысленной и незнакомой. Как отыскать в себе хоть что-то, чтобы суметь почувствовать хотя бы на несколько минут и покорить человека напротив, ожидающего от него невероятной игры? Ли копается в себе, представляя, что мог ощущать Ромео, когда увидел на холодном столе бездыханное тело возлюбленной? Минхо чувствует пустоту. Что могло сломаться в нём в этот момент, что юноша не нашёл иного выхода, кроме как свести счеты с жизнью? Закрывает глаза, замирая, и глубоко выдыхает. Найди хоть что-то. Слабый огонёк полыхает где-то между сдвинутых рёбер. Он хмурится и закусывает губу. Может, это оно? Чувствует тихий отголосок боли. Минхо пропускает через сознание аромат свежей вишни и терпкого кофе, обжигающего губы и гортань. Сладко и больно. Сердце сопротивляется, выбрасывая образы, смешанные с дождём и жгучим дыханием куда-то в легкие. Сердце отвергает сумбурные поцелуи и горячие ладони под мокрой насквозь футболкой. Сердце умоляет не позволять себе чувствовать и проигрывает. Снова проигрывает. В сухую. 1:0 в пользу вишнево-кофейных губ. 2:0 в пользу ранящих поцелуев. 3:0 в пользу глаз из виски со льдом. Минхо представляет, что никогда больше... И это сдавливает стальным прутом лёгкие. Глаза предательски обжигает солью, пока он ловит ртом воздух. "Никогда больше" звучит, как чёртов приговор. "Никогда больше" означает, что единственный шанс что-то почувствовать уничтожен. А он... он, блять, хочет чувствовать. Дышать не пустотой, а кем-то кофейно-вишневым... Минхо не хочет признаваться, но увидеть в собственных глазах ту же боль кажется невыносимым. Ли не хочет быть настолько опустошенным и разбитым, как мальчик с алыми закатами в волосах. Он хочет наполнить и склеить. Только бы не потерять. Губы приоткрываются, и Ли не сразу понимает, что начинает петь. Сначала тихо, но постепенно заполняя огромный зал льющейся из души болью. Он никогда не пел для кого-то, всегда исключительно для себя, но сейчас человек напротив внимательно вслушивается, приоткрыв рот. Человек напротив верит в его боль, что является лишь фантазией, но причиняет настоящие страдания. Мысль о потере въедается в сознание и крошит его, разбрасывая осколки под ноги. И Минхо ступает по ним босиком, закусывая истерзанные губы, и поливает солью из глаз и собственной кровью. Он не хочет терять. Терять то, что ещё даже не обрёл, и что по собственной глупости оттолкнул. Человек напротив верит его боли, льющейся в песне и кристально чистых каплях на ресницах. Человек в углу зала, скрытый в тени, с играющим в волосах закатом, его боли не верит. Не верит, потому что поверить означает — удвоить собственную. А это совершенно точно его убьёт.