Позвони мне, когда упадёт солнце

Первые нежные лучи восходящего солнца оглаживают оголенную спину, пробираясь сквозь плотную ткань штор. Минхо сладко потягивается на подушке и подминает под себя мягкий пух, а затем трётся щекой, наслаждаясь тишиной и спокойствием. Ровно до того момента, пока будильник не объявляет начало нового учебного ада. Хочется заскулить в голос, предвкушая очередные бесполезные будни, которые не факт, что принесут плоды. Сегодня в планах отборочный тур в футбольную команду Чана, который ясно дал понять, что опоздай тот хотя бы на секунду, места ему не видать. Не то, чтобы Минхо мечтает посвятить жизнь тренировкам и спорту, но углубиться во все сферы школьной жизни необходимо, чтобы разнюхать как можно больше для собственного дела. Его уже приняли в драм кружок, что шокировало самого Ли, не говоря уже о Ви, который умолял исполнить песню на бис. Конечно же Минхо отказался, сославшись на сорвавшийся голос. Ему и так хватило нескольких минут позора, хотя Ким и уверял, что его исполнение было "крышесносным". Не торопясь приняв душ, Минхо смотрит на себя в зеркало впервые за несколько дней. Выглядит он, мягко говоря, дерьмово. Даже дерьмо, в сравнении с ним, рискует получить титул самого обаятельного и привлекательного. — Так не пойдёт. — Парень качает головой, выискивая на полочках ванной комнаты средство от отвратительного внешнего вида. Ведь где-то же одно должно быть, не так ли? Снотворное? Разве что принять лошадинную дозу и больше никогда не видеть надоевшие рожи одноклассников. Ощущения и в самом деле такие, словно его вырвали из двадцати двух и забросили в восемнадцать. На всякий случай Ли наклоняется поближе к отражающей поверхности, чтобы удостовериться, что лицо вновь не покрылось прыщами. К счастью, кожа остаётся идеально чистой, за исключением небольших ссадин и гематом вдоль скул. Зубная нить? Неплохой вариант придушиться. Всё лучше, чем прогонять материал, который в будущем ему будет так же необходим, как глухому пластинки Боба Марли или утопающему крики "всё будет хорошо". Гель, шампунь и термоядерная мазь, привезенная бабушкой ещё в лихие девяностые из криминальной России. Минхо не рисковал открывать её все эти годы, чтобы не получить ожог сетчатки, поражение лёгких и радиоактивное излучение похлеще последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Русские же ласково называли её "звёздочка". Поразительно. Этот способ самовыпила он оставит для других камикадзе. Что там ещё? Патчи? Да облепи он ими себе хоть всё лицо, этот кошмар оттуда никуда не испарится. На всякий случай Минхо берёт один и с хлопком умещает на лоб. Прохладненько. Может, огуречную маску бахнуть? А есть ли огурцы? Что вообще есть в его холодильнике? Ли забыл, когда последний раз нормально питался. Перебиваясь кофе и энергетиками с парочкой сэндвичей, всё свободное время парень проводил над материалами дела, которые разрастались со скоростью продвижения очереди в поликлиниках. От созерцания себя в зеркале и погони за призрачной красотой Минхо отвлекает стук в дверь, при чем такой яростный, словно за окном внезапно начался зомби-апокалипсис, и это было единственное место, куда твари не смогли бы проникнуть. Хотя одна "тварь" настойчиво пыталась это сделать. Что ж, значит вытрясет из незванного гостя поход в салон, раз уж "сделай себя сам" сегодня не прокатит ни под каким углом. А ещё ужасно хочется кофе. Ли открывает дверь и отшатывается как раз вовремя — кулак гостя оказывается занесён для очередного насильственного действия над несчастной деревянной поверхностью. Уклону Минхо позавидовал бы сам Нео из легендарной "Матрицы", а на пороге с до невозможности маньячным выражением на свете стоит Чонгук. — Мне нужно на работу. — Без приветствий и предисловий. — Поэтому ты здесь? Наконец-то понял, что расследовать преступления — не твоё, и нашёл иное призвание — убираться в чужих квартирах. Проходи, но машинка, кажется, сломалась, и тебе придётся стирать на руках. — Во-первых, твои черкаши едва ли отстираются даже в руках Золушки и Мистера Пропера вместе взятых, во-вторых, ключи от тачки. Живо. — Чон требовательно выставляет татуированную руку вперёд, заглядывая в глаза. — А может ещё от квартиры, код от сейфа и сразу две почки? Мне для обожаемого напарника ничего не жалко. Минхо поразился бы наглости Чонгука, если бы не был с ней слишком хорошо знаком. Она зародилась с первым криком этого татуированного засранца. Возможно, тот появился сразу в татушках, чтобы покорить местных медсестёр пышущей брутальностью и хохломой на теле. О, и пирсингом. В этом парне было больше железа, чем на любом металлургическом заводе. Магнето из Людей Икс не пришлось бы менять магнитные полюса земли, будь под его рукой этот ходячий железный дровосек. — У тебя проблемы с памятью и мне следует напомнить, что ты разъебал мой спорткар? Это минимум, что ты можешь сделать для меня, потому что твоим почкам придётся отпочковаться трижды, чтобы как-то материально компенсировать. Будь благодарен вселенной и моей страховке, что не придётся переселяться в коробку под мостом. — Для нас двоих там было бы слишком мало места. Мне нужна машина, Чонгук, как, по-твоему, я должен добираться до школы и работы? — Ты что меня совсем за изверга держишь? — Гук оосуждающе качает головой. — Я бы не оставил тебя без транспорта. Вот твоя ласточка. Чонгук бодро шагает через всю квартиру и выглядывает с окна четвёртого этажа, указывая пальцем на пешеходную дорожку, к бордюру которой приковал жёлто-черный, мать его, велосипед. Минхо во все глаза пялится на бессовестно довольного собой копа, раскинувшего идиотскими мозгами и решившего обменять его иномарку на велик. Может, вытолкнуть Гука из окна? Заметать улики он всё равно умеет. Ох, до чего же заманчиво. — Скажи честно, ты уже прибухнуть успел? Семь утра, Чонгук... Как в твою зализанную голову пришла эта гениальнейшая идея? — Ты должен мне за моральный ущерб, и это мизерная цена. Либо так, либо я ломаю тебе ноги под десятью разными углами и прохожусь по твоей тупой башке асфальтоукладчиком. Выбирай. — Какой сложный выбор. — Минхо осознаёт, что Чон прав, но...велик? Боже, это будет самый тяжёлый день в его жизни. — Когда починят твою тачку? — Несколько недель. — Недель?! Ты видел мои бёдра? Если я проведу на этой сидушке хотя бы пару дней, то не влезу ни в одни штаны. Чонгук оценивающе осматривает подкачанные ноги Минхо, пока ещё облаченные в светло-синие домашние шорты. — Не обязательно. — Что? — Ли хмурится, под столь пристальным взглядом Гука хочется немедленно надеть просторные шаравары и паранджу. — Хватит пялиться. — Тебе не обязательно сидеть на сидушке. — Чон подмигивает, обходя хозяина квартиры вокруг, и шепчет в самое ухо. — Ты можешь её снять и ехать так. — Я тебя сейчас самолично усажу туда, мудень. — Ли раздражённо отпихивает Чонгука в плечо, пока тот беспечно прохаживается по гостиной. — И сделаю несколько оборотов. — Это у вас такой обряд посвящения в заднеприводную секту? Не завидую я твоему очку. — А у вас какие-то специальные курсы по гейским штукам? Просто у каждого прослеживается этот необъяснимо тонкий вайб тупизны. — Хочется спровадить Чона как можно скорее, выпить чашку кофе, запастись валидолом на день вперёд, собрать трясущимися руками крупицы сил и найти это сраное лекарство от отвратительного внешнего вида. — Я шучу на пределе своих возможностей, мог бы и похвалить. — Гук сужает глаза и хлопает Ли по поношенной футболке. — Бери и выметайся. — Швыряет ключи с брелком в виде маленькой кошачьей лапки в грудь напарнику, который ловко их ловит и расплывается в ещё более раздражающей улыбке, чем прежде. — У тебя лоб отслаивается, кстати. — Он тыкает пальцем на отлепившийся патч между грозно сдвинутых бровей. — А у тебя мозг. Лови, пока окончательно не сбежал из твоей тупой черепушки. — На этой дружелюбной ноте Ли настойчиво оттесняет Чонгука к дверям. — Хотя мне кажется, он уже совершил это. Если ты расхуяришь мою тачку, чтобы отомстить, я сделаю такое, что тебя не опознают даже по татушкам. Понял? Не дожидаясь ответа, хлопает входной дверью перед носом. Отлегло. Хотя припаркованный под окном жёлто-чёрный велосипед уже навеивает фантомную боль в область бёдер и икр.

***

— Воу, воу, воу! Притормози-ка, гонщик! — Хан выскакивает на дорожку перед Минхо, вскинув руки. Растрепанный. Румяный. Раздражающе позитивный. — Сейчас выпишу штраф за превышение скорости и вождение без шлема. — Будешь подкалывать? — Само собой! — Джисон лучезано улыбается, опираясь руками о руль, и наклоняется вперёд. — Откуда зверюга? — Во имя экологии приобрел. Спасём планету! — А в свободное от спасения время лепишь соты? — Он задорно щёлкает по звонку, становясь всё более радостным. — Я сейчас слеплю из твоего лица котлету, как ты на это смотришь? — Минхо перехватывает пальцы одноклассника, беззлобно улыбаясь. — Я люблю котлеты, как ты узнал? Ах, точно, мы же соулмейты! — У кого-то ментально-миндальная связь, а у нас котлетная? — Хан не торопится вырвать руки из цепкой хватки Минхо, а тот, в свою очередь, оберегает несчастный звонок от очередных посягательств. — А ещё сашимная. На этой фразе Джисон выпучивает глаза и наклоняется ещё ближе, не в силах поверить в такие "невероятные" совпадения. Будто не половина Кореи их обожает. — Ты... Выходи за меня! Складывает руки в умоляющем жесте, а затем, выкрутившись, прыгает через руль и усаживается на него, едва не роняя транспорт. Ли вовремя хватается за него обоими ладонями и удерживает шаткое равновесие. — Хочешь запрячь меня готовить тебе их до конца своих дней? — А ты умеешь? — Глаза Хана сегодня подвергаются натуральной пытке, потому как рискуют вывалиться из орбит с каждой секундой все отчаяннее, в ответ на многозначительную усмешку Минхо. — Выходи за меня 2.0! Тяжело вздохнув, Ли подхватывает Хана за талию и переставляет на землю, неосознанно умиляясь тому, какой он миниатюрный. Интересно, сколько девчонок завидуют его модельным габаритам? Но, несмотря на то, что полицейский практически может обхватить её пальцами, плечи Джисона кажутся внушительными, как и грудные мышцы. Песочные часы, но отчаянно хрупкие, состоящие из любви к миру и энергетического сгустка. Минхо отвергает эту сторону своего нового знакомого, потому что боится привязаться к кому-то. А Хан берёт нити, состоящие из солнечных лучей и тепла и обвивает вокруг рёбер. С ним тёплее. Как-то по-родному. И это пугает. А страхов и без того в его жизни предостаточно. Хан заглядывает в глаза, шутит и прокрадывается на запылившееся за долгие годы место друга, пусть не лучшего, но... Минхо злится на себя, что допускает подобные мысли, и до ужаса хочет оттолкнуть, только вот не может. Выбросить Джисона из собственной жизни равносильно — исключить из рациона сладкие пудинги. Минхо нравятся пудинги. И Минхо нравится Джисон. Своей непосредственностью, повышенной сонливостью, которая перетекает в засыпание на его плече посреди занятия и добротой. Чёртовой добротой, которая топит сердце в маслянистую лужицу. На ней без проблем можно жарить блинчики с кленовым сиропом. Таким же сладко-липким, как этот пожизненно заряженный на любую авантюру бельчоныш. Минхо прицепляет свой вынужденный транспорт и осматривается по сторонам. Благо он приезжает пораньше, — приходится пропыхтеть несколько кварталов — и на школьной парковке ещё практически никого нет. Подколы Хана он ещё может стерпеть, а вот... Как на зло где-то за спиной раздаётся рёв мотора ярко-алого феррари, за рулём которого в тёмных солнцезащитных очках и с видимой за километр ухмылкой сидит Хван, чтоб его голуби обдристали, Хёнджин. Вселенная, за что? Хёнджин выплывает из машины, как принц из кареты, не хватает лишь свиты подданных и золотистой короны в малиновых космах. Злит. Как же сильно он злит Минхо, и это пилит по костям. Сейчас вывалит на него ушат дерьма и останется довольным, наблюдая, как Ли обтекает. Значит, нужно подготовиться к удару. Подготовиться, к слову, не выходит. Хван подъезжает максимально близко, поэтому, выходя из машины, дверью проходится по спине. Ли дёргается вперёд и почти не бороздит лицом по асфальту, если бы не ловкие руки Джисона, подхватившие его. — Упс, — Хёнджин строит самое невинное выражение, на которое только был способен, а затем проходится кончиками пальцев по окрашенному металлу. — Аккуратнее, Хван! — Хан недовольно смотрит за спину Минхо, пока тот мысленно считает до десяти, чтобы не развернуться и не впечатать придурка головой в капот с такой силой, что останется отпечаток в виде наглой рожи. — Скажи это своему дружочку, раскинул свою задницу по всей проезжей части. Минхо досчитал уже до двадцати, но желание убивать так никуда и не испарилось. Гугл снова его навертел со своими советами. Этот день не мог стать ещё отвратительнее. Или мог? — Пошли, Джисон. — Минхо хватается за рукав рубашки и тянет к школе, чтобы не растрачивать оставшиеся нервные клетки на бессмысленные ссоры с Хёнджином. Одну нервную клетку, если быть точнее, и ту н-е-р-в-н-у-ю. Хёнджин смотрит в след и пытается понять, почему промолчал. Прицепиться к Минхо было настолько заманчиво, что чесался язык и избитые кулаки. И он не знал, что сильнее. А ещё чесалась душа. Гребанная душа вертелась внутри непослушного тела и предательски напоминала о себе. Она же умерла несколько лет назад, так что за фантомные боли преследуют по сей день? И эта боль не о глазах цвета солёной карамели, она о коньячно-шоколадной глазури с яркими звездочками внутри. Глазах, которым не нравится смотреть в корично-кофейные. И о губах с привкусом металла, горького шоколада и одиночества, которым не хочется целовать вишнево-кофейные. Может, у Ли была аллергия на кофе? Тогда это могло многое объяснить. А Хёнджину хочется. Выворачивает наизнанку от желания снова почувствовать хоть что-то. И это желание никак не становится меньше, наоборот, изо дня в день в отдалении от Ли увеличивается в геометрической прогрессии. Это раздражает так сильно, что хочется пройтись по ним металлической щёткой, превращая в месиво, чтобы не закусывать каждый раз, когда тот поправляет волосы, хмурится или смеётся со своим долбанным "ах" на окончании. Хёнджин натурально плавится, когда слышит громкий хохот, пока Хан демонстрирует Минхо максимум своей дебиляндии. Но ему настолько нравится этот тёплый, звонкий и искренний смех, что совершенно плевать, кто является его источником. Убеждает себя, что не хотел бы сам никогда им стать.

***

— Я рад, что вы выделили время для отборочного тура! — Чан бодро вышагивает перед небольшой группой ребят, которые решили попробовать себя в школьной сборной по футболу. — Начнём с вратаря, потому что кандидатов не так уж много. Хан, попробуешь первым? — Думаешь, у него выйдет защищать ворота? В плане защиты дырок он полный ноль. — Хёнджин вальяжно разваливается на скамейке, подбрасывая в воздух мяч. — За своими последи, пока я тебе туда не напинал парочку голов. — Джисон машет ногой в воздухе, выбивая мяч в момент приземления на ладонь Хёнджина. — Недостаточно виртуозен для этого. — Может вы замолчите? — Крис недовольно осматривает ребят, вынужденных заткнуться. Даже Хван, который никогда не умеет держать язык за зубами и всячески нарывается. — Отлично. Джисон на ворота, Хван и Чанбин в позиции нападающих. — Проверим, кто кому забьёт? — Парни обмениваются многообещающими ухмылками. — Минхо. Капитан поворачивается к Ли, который невозмутимо набивает на ноге мячом, предпочитая не встревать в ссоры, иначе велик риск плавного перетекания в мордобой, а это последнее в его списке дел на сегодня. Всё же стоит завязывать с избиением школьников. И с поцелуями тоже. Ли переводит взгляд на Хёнджина, который будто родился в форме, не говоря уже о том, как умело обходится с мячом. Неужели он хорош во всём? Ну, кроме контакта с людьми. Эта грань кажется чем-то недостижимым, обитающим на другом конце галактики. Как и мысли копа, который слышит обращение к себе не с первого раза. — Минхо, — повторяет Чан, подходя ближе. — Выступишь в защите? — Я? — Бан смотрит на него как на умственно отсталого. — Конечно. — Отлично. — Моментально утрачивает всю суровость, когда осознаёт, что тупизм Минхо не хронический, и оголяяет две очаровательные ямочки на подзагоревших щеках. — Имей в виду, что Хван играет жёстко. — Хван? — Ли переводит взгляд на массивный шкаф рядом с Хёнджином, который на 99% состоит из мышц. — А Чанбин, значит, как лесная фея? — Несмотря на габариты, он и мухи не обидит, — Чан пожимает плечами. — А вот Хвана лучше держать в цепях от греха подальше. — Был опыт? — Минхо усмехается от слишком яркой картинки внутри сознания — прикованный Хёнджин и нависающий над ним Чан. Это уже что-то из категории hard. — Я не фанат этих штучек, предпочитаю цепям стальные объятия. — Улыбается ещё шире, и Минхо в самом деле переживает, что под рукой нет скотча, чтобы в случае поломки склеить треснувшую от переизбытка эмоций физиономию. — То есть в случае победы от капитана обнимашки? Что-то я перехотел в сборную. — Даже если ты провалишься, то всё равно получишь утешительные объятия. — Крис раскидывает руки, на что Ли уворачивается в сторону и семенит на обозначенную позицию. Позицию напротив Хвана. — Решил прикрыть свою дырку на воротах? — Хван склоняет голову, заправляя за ухо выбившуюся из хвоста прядь волос. Минхо хочет намотать их на кулак и хорошенечко приложить об колено. Ладно, он в состоянии это выдержать. — Хёнджин, разыграем комбинацию, как в прошлом году? — Чанбин встаёт на свою позицию, подзакатывая рукава футболки. Боже, да его бицепс размером с голову Чана. Стоит запереть от этого парня качалку. — Больше двух говорят вслух, — намекает Ли, а затем оборачивается к Хану, который вытирает вспотевшие от волнения ладони о ткань шорт. — Ты как? — Меня сейчас стошнит, — честно признается Джисон, что и так очевидно по чуть позеленевшему лицу. — Я боюсь облажаться. — Хэй! — Минхо протягивает ему ладонь, на что Хан удивлённо вскидывает брови, но всё же вкладывает свои пальцы, предварительно ещё раз протерев. — Ты справишься, слышишь? — Спасибо... Я постараюсь. Хёнджин, проследив за этим любопытным жестом, встаёт перед сложным выбором — кому первому сломать руку? Минхо, который ободрительно улыбается своему дружку, или Хану, который дрожит, как желе от волнения, и смотрит на Ли, как на невероятное божество. — После свистка начинайте разыгровку. И, Хван, — Чан серьёзно смотрит в кофейную радужку, поджимая пухлые губы. — Если ты ещё хоть раз кого-то на этом поле отправишь в травм пункт, я реально прикую тебя к воротам. — Если бы я боялся плюшевых медвежат, твои угрозы бы подействовали, а так... Отправит. Обязательно отправит. Например, сладкую парочку у ворот, которые смотрят друг на друга, как верующий на второе пришествие Иисуса. — Начали, — Чан даёт сигнал, и игроки вступают в отведенные для них роли. Минхо в очередной раз оборачивается на Хана, который на несгибающихся ногах замирает в воротах. Дерьмово. Согнуть ноги следует хотя бы ради того, чтобы принять необходимую для перехвата мяча позу. Чан проверяет его, как защитника, но основной уклон на вратаря, да и вероятность обвести Минхо с навыками Хёнджина, которые видны невооружённым глазом даже на разминке — проще простого. Ли силен в нападении, а не в защите. Но Хана хочется защитить, хотя бы по той простой причине, что Хван несётся вперёд, как долбанный бульдозер. Он без проблем может пробить мячом его пухлые щечки. А Ли не хочет, чтобы эти щечки пострадали. Хёнджин перебрасывается мячом с Чанбином, постепенно приближаясь к воротам, прикидывая в уме, какой обманный маневр мог бы сработать на Минхо. Что-что, а обманывать он умеет. Особенно, себя, когда приходится вдалбливать в голову, что его не покоробил этот ебучий жест между Минхо и Джисоном. Признаться себе в ревности? Вот уж вряд ли. Но она имеет место быть. Берёт маленькую ложечку и потихоньку отковыривает кусочек за кусочком от самообладания. А ведь его и так нет. Откуда ты взялась? Хёнджин ненавидит это чувство, потому что не ощущал его очень давно. Кажется, с прошлой жизни точно. Жизни, в которой Феликс был невозможно светлым и ярким в судьбе каждого, с кем довелось столкнуться. Будь то обычный бариста, которому Ли дарил лучезарную улыбку или близкий друг из Австралии, забрасывающий его сотней сообщений в день. Но в том случае ревность Хёнджина была беспочвенная, незначительная и блеклая. Потому что он был убеждён на миллион процентов, что Феликс никогда не предаст и не разрушит его доверия. Так и было. Все месяцы, пока они встречались. Все месяцы, пока яркие веснушки горели исключительно под его губами, а бантик с медовым послевкусием касался лишь его ключиц и фиалок, распускающихся под сердцем. С Минхо всё было абсолютно иначе. Он не принадлежал ему ни телом, ни уж тем более душой. Обворожительно красивый кот, гуляющий сам по себе. И Хёнджин совершенно не хотел приручать. Но вместе с этим испытывал режущую боль под диафрагмой, не в силах выбросить из головы обычное соприкосновение рук. Ему сносило крышу так по-ебанутому, что хотелось самому впечататься головой в ворота, чтобы выбить эти образы из пересушеных извилин. Хёнджин ненавидит ревность, но в данную секунду состоит из неё на девяносто девять процентов. Оставшийся уходит на эту самую ненависть. Ненависть с каштановыми волосами и родинкой на носу. С искренним смехом и распугиванием дохлых бабочек внутри от нежного голоса. Боже... Его голос напоминает ваниль и маршмеллоу в горчайшем эспрессо. Его голос разливается внутри разрядами тока, пытаясь вернуть к жизни. И возвращает ведь, постукивая коготками по едва трепыхавшемуся сердцу. Хёнджин убаюкивает себя ложью, что это чувство целиком и полностью идёт из неудовлетворения. Так ведь? Он бы не чувствовал этого, если бы Минхо поддался искушению и поцеловал его тогда, после кафе. Он бы не чувствовал этого, если бы заполучил хотя бы тело, раз душу выторговать не в силах. Он бы не чувствовал абсолютно ничего, если бы получил всё и сразу. Так бывает. — Хван, тебе для ускорения поддать нужно или что? — кричит Чан, когда Хёнджин, погрузившись в собственные мысли, упускает очередную передачу Чанбина. — Моя спаниель отыграла бы лучше тебя. Соберись! — Берри делает лучше тебя всё, мог бы уже признать. Даже выглядит лучше, — отмахивается Хёнджин, возвращая мяч, и одновременно пытается обвести тот вокруг Минхо. — Команды болтать не было. — Чан скрещивает руки на груди и наблюдает за процессом. — Боже, Хан, да не стой ты столбом! Минхо мешает Хёнджину пробраться к воротам и переводит взгляд на Джисона, который бледнее полотна следит за приближающимся мячом. Складывается ощущение, что в него пытаются запустить бомбу. — Хани! — Минхо незаметно указывает на штангу, в сторону которой, предположительно, будет проводиться атака. Хёнджин жеста не замечает, зато слышит это "Хани", расхреначившее его здравомыслие и собранность в щепки. Несколько раз моргает, переводя взгляд с одного на другого, как раз в момент, когда должен совершить удар, ознаменующий гол. Разумеется, эта заминка стоит ему победы. Джисон бросается в нужную сторону, перехватывая руками резиновый мяч, а затем заполняет стадион счастливым воплем. Хани? Хёнджин переводит взгляд на Минхо, который радостно следит за действиями вратаря. Его лицо светится ярче рождественских лампочек, невозможно бесяще. Хани, блять? С каких пор они перешли на такие милые формы общения? Тянет проблеваться. Ревность перекатывается ещё на несколько сотых процента, выстраиваясь на отметку девяносто девять и девять. Это пожирает. Даже факт того, что у Минхо уже есть парень не выбешивает так сильно, как это тошнотворно "милое" взаимодействие. Потому что в чувства Чонгука не верится от слова «совсем». Возможно, Гук просто его трахает. Или он Гука. Не важно. Главное то, что чувств в этом гребанном абсурде не больше, чем между между Чаном и одеждой, скрывающей пресс. Хан смотрит на Минхо трепетно и по-теплому искренне. Минхо смотрит на Хана... Этот взгляд Хёнджин понятия не имеет, как интерпретировать. Как кот на новую когтеточку? Как дед, отрывший в своём бардаке старый фотоальбом? В глазах Минхо сияют галактики, и Хёнджину не нравится, что сейчас они сиют для Джисона. Да когда же это всё закончится? Психоанализ не помогает, а лишь делает из Хвана ещё большего психа. Минхо улыбается, отбивая другу пять. Хёнджин смотрит, как шевелятся губы Чана, отчитывающего его за промедление, а слышит лишь "Хани, Хани, Хани". — Минхо, меняйтесь позициями с Хёнджином. Пять попыток, и, Джисон, можешь выдохнуть. Проходя мимо Хёнджина, Минхо ощущает такое весомое напряжение, что становится не по себе. Хван молчит, выполняя команды капитана, вместо того, чтобы сыпать остроты и доставать всех вокруг. Это слишком на него не похоже. Ли готов поклясться, что у того скрипит челюсть. Что так сильно могло его выбесить? Неужели... Да нет, какой-то бред. Минхо и сам не ожидал, что применит уменьшительно-ласкательную форму к Хану, но это не показалось чем-то неловким. Наоборот, звучало правильно и искренне. По оттаявшему взгляду Джисона понял, что тот был рад такому обращению. — Я обещаю сильно не бить, — Минхо машет вратарю, на что тот закатывает глаза. — Не щади меня чисто из соулмейтского долга, — хихикает, отчего Хёнджин едва пересиливает себя, чтобы не развернуться и не приложить его головой о штангу. Защищать, Хван. Помнишь? Защищать. Забавно, учитывая, что правильнее было бы защищать Хана от него. — Если ты пройдёшь отбор, обещаю поесть с тобой сашими. — Минхо улыбается, а глаза Хана сияют вместе с дебилистической улыбкой на все лицо. Хёнджин их прикончит. Обоих. И насрать, что аргументов у него для этого нет никаких. — Вы готовы? — Бан подходит ближе, а Хёнджин уходит с головой в собственные мысли. Ненавидит. Презирает. Подавляет в себе любые чувства. А для чего? Чтобы однажды просто взорваться из-за того, что хрен пойми кто обратился к хрен пойми кому ласково? К кому-то не ему. Нашёл соулмейта не в нём. Но ведь так было правильно, ведь что можно найти для себя в пустом человеке? Абсолютно ни-че-го. Минхо следит за сжавшейся фигурой Хвана, который дышит слишком часто. У него паническая атака? Хёнджин пытается понять себя, но сбивается на первом же этапе. Там, где нужно понять природу собственных эмоций. Он понимает, но отвергает всё, что складывается во что-то светлое, потому как светлое в нём умерло так давно, что и не помнит. Хотя светлыми эти чувства назвать можно с огромной натяжкой, но они по крайней мере есть. Запутанные и бурлящие, подобно магме в жерле самого взрывоопасного вулкана. Минхо делает неуверенный шаг вперед, пока малиновое недоразумение втаптывает носок бутцев в землю, подобно рассверипевшему быку перед матадором. Хёнджин замечает движение Минхо в свою сторону. Вот уж нет, он не позволит копаться в себе этими кошачьими глазами глубже кожного покрова. Нравится искать зацепки? Так зацепись за злость, которой стало в переизбытке. Бросив испепеляющий взгляд, он плотоядно улыбается. Пиздец — заключает Минхо. Чан даёт отмашку на вторую попытку, после чего Минхо отправляет пас Чанбину, постепенно приближаясь к Хёнджину, который абсолютно не двигается. Он точно не превратился в каменное изваяние? Хёнджин для себя решает, что переломает Минхо ноги. Ну, чтобы тот наверняка не пошёл есть со своим "Хани" сашими. Если не прокатит, то проткнет палочками его горло, чтобы не вздумал... Боже, какой же ты больной псих, Хёнджин. Сознание мечется между дерьмовыми мыслями, посещающими голову. Хвану не нравится то, во что он может превратиться по щелчку пальцев или из-за одного единственного слова. "Ты не такой" — жалобно и умоляюще. Минхо жалеет, что не взял с собой пистолет, потому что в перестрелке с глазами Хёнджина он просто-напросто проигрывает. Ли не понимает ничерта, но становится даже больно от того, что видит внутри кофейной радужки. А именно — ненависть. Он ведь тоже ненавидит, но... Его это не поглощает так глубоко, что выплыть невозможно. А Хван тонет. Захлебывался в мутной воде. Его накрывает с головой. И он ни за что не протянет ладонь, чтобы ухватиться за запястье Минхо и выбраться. Почему ты так сильно меня ненавидишь? Минхо делает шаги вперёд, не сводя сосредоточенного взгляда с ожесточившегося лица. Тут дело ведь не в чёртовом футболе. Тут пинают твою душу, а ты не в силах её защитить. Кто испинал твою, Хёнджин? Кто заставил тебя выставить перед ней стену и спрятать всё хорошее? Хёнджин хрустит каждым пальцем, а затем готовится к нападению. Но не на ворота, а на собственную защитную крепость, которая и без того трещит по швам. Минхо подкрадывается с тонной тротила, чтобы подорвать её окончательно. Ли находится практически в паре метров, когда Хван отходит в сторону. Он в буквальном смысле освобождает ему путь к воротам, а затем разворачивается и быстрым шагом направляется в сторону школы. Минхо по инерции совершает удар, в этот раз попадая в ворота, потому что Хан, охреневший не меньше, даже не думает защитить их. — Хван, ты куда? — Чан пытается окрикнуть, но тот продолжает мчаться вперёд, игнорируя всё вокруг. Минхо слышит ободрительные крики из-за своего гола, но все они сливаются в белый шум. Что с ним, черт возьми, такое? Не дожидаясь похвалы от капитана, бежит следом за Хёнджином, на этот раз сам игнорируя удивленные крики ребят. Хёнджин не помнит, как достигает раздевалки. В ушах шумит, а грудь сдавливает дикая боль. Она курсирует под кожей и заставляет покрываться гарью и копотью там, где должна быть алая мышечная ткань, перекачивающая кровь по организму. Как же больно. Нестерпимо. Хёнджин опускается на колени, так и не добравшись до скамьи. Его трясёт так сильно, что, кажется, ещё немного и он отключится. Этого не случалось уже полтора года. Только не сейчас, ладно? Только не снова. Колени, приложившиеся о кафель, саднит, а горлу не хватает пары сотен кубометров воздуха. Он ни в какую не хочет проникать в лёгкие. Хёнджин не сразу понимает, что плачет. Что с ним? Почему так дерьмово? И дело вовсе не в ревности. Его ломает что-то другое. Или кто-то другой, выстраивая пустоту внутри как фундамент для чего-то нового или давно забытого старого. Хёнджин не хочет чувствовать ничего, расчищая окровавленными пальцами место для пустоты и тишины между лопаток, рёбер и диафрагмы. Хёнджин не хочет, но чувствует. Слезы жгут щеки, воздух бестолково пробивается в лёгкие, в попытке вернуть жизнь. Нет, она ему не нужна. Парень хватается пальцами одной руки за скамейку и кричит в закушенную ладонь. Возможно, именно из-за собственного крика он не слышит за спиной пару тяжёлых шагов, а лишь ощущает на своей шее тонкую верёвку, перекрывающую поток воздуха в самом прямом смысле этого слова. Перед глазами плывёт.