Позвони мне, когда упадёт солнце

Максимально тонкая верёвка передавливает и практически разрезает шею вместе с пульсирующими от ужаса артериями. Рваные хрипы и ничтожные попытки сделать крошечный глоток воздуха сходят на нет, пока парень пытается просунуть под неё пальцы, чтобы запустить в лёгкие хоть что-то. И без того покрытые влажной плёнкой глаза режет от соли и боли, но уже физической. Хёнджин пытается ударить напавшего со спины локтем в рёбра, но не может дотянуться, потому что его практически подвешивают на верёвке, заставляя задыхаться, словно рыбу, выброшенную на берег. Только вот рыбе не передавливают жабры, а Хёнджину под них втыкают острые иглы, чтобы не дышал. Невыносимо больно. Катастрофически не хватает воздуха, пока он стремится оттянуть верёвку или расцарапать чужие пальцы. Но они обтянуты плотной тканью перчаток. Бессмысленно. Безнадёжно. И в конечном итоге — безжизненно. Хван давно считает себя мёртвым, но не собирается подыхать раньше положенного. Точнее, раньше момента своего отмщения. И пусть это случится через месяц, год или столетие, он обязан дожить, чтобы взглянуть в глаза каждой мрази, ответственной за две сломанные жизни, одна из которых была для него ценнее этого ебаного мира. Разумеется, перед тем, как отправить их на тот свет самолично. И вот теперь он трепыхается в чужих руках, без возможности самостоятельно снабдить лёгкие кислородом и привнести в этот гнилой мир хоть каплю справедливости. Обидно? Нет, не так. Смертельно обидно. Подохнуть в занюханой школьной раздевалке — едва ли предел мечтаний. Хёнджин отчаянно борется за жизнь, понимая, что в этой борьбе проигрывает. Перед глазами плывёт темнота и леденящий душу страх. На удивление, никакой "промелькнувшей" перед ним жизни нет. Даже грустно, несмотря на то что из своих почти девятнадцати лет он предпочёл бы помнить лишь три месяца в раю и один безумный поцелуй у адской пропасти. Лёгкие полосует лезвиями, руки дрожат и слабеют с каждой секундой. Таким ничтожным Хван не ощущал себя очень давно. Иронично, что перед смертью он в очередной раз чувствует себя жалким и беспомощным. Клиническое состояние души. Хочется зареветь в голос или выбить всё дерьмо из того, кто лишает возможности расквитаться. Ничего, он вернётся с того света и добавит в список смертников ещё одного ублюдка. Хёнджин бесповоротно погружается в темноту, ощущая, как под верёвкой расцветают последствия его удушения — фиалки посреди пустыни. Он уже не слышит стук шагов за их спинами. Не ощущает, как собственное тело падает на потресканный кафельный пол тошнотворно-розоватого оттенка, ударяясь головой. Не слышит крик Минхо, который стоит на распутье: побежать за преступником или помочь Хвану не отбросить коньки. А ведь какая, к черту, разница, да? Он давно мёртв. И даже тёплые дрожащие губы на его посиневших не в силах вдохнуть жизнь в облезлую и изуродованную душу. Мысли Минхо бьются в панике, несмотря на то что тело механически совершает все необходимые действия, чтобы добиться хотя бы одного жалкого удара в чужой грудной клетке. В помещении довольно темно, и Ли не может разглядеть ничего, кроме, очевидно, мужской фигуры в чёрной одежде с капюшоном. Этот ублюдок душил Хёнджина гарротой? Минхо опускает сбившийся ворот футболки, и его передёргивает. Вокруг шеи алеет красный след, который едва ли в силах скрыть любой гримм. Спустя несколько минут искусственного дыхания и непрямого массажа сердца, Ли наклоняется в попытке прощупать слабый пульс окоченевшими пальцами. Ничего. — Пожалуйста, Хёнджин, дыши. — Руки начинают дрожать, от чего Ли прикладывает их к своим бокам, в попытке для начала выровнять собственное дыхание. — Так. Сейчас, ещё немного. Раз, два, три... Совершает необходимое количество толчков ладонями, но боится, что может переусердствовать из-за прокравшейся в сознание паники. Проломить грудную клетку проще простого, но Ли не собирается таким образом убеждаться в наличии сердца у Хёнджина. Достаточно дурацких ссор, его оглушительного смеха или даже презрительного взгляда. — Не умирай, прошу... Запрокинув голову и приподняв острый подбородок, Ли зажимает его нос пальцами и делает два вдоха. В теории все куда проще. На практике его трясёт, как промерзшего до костей щенка. Неимоверно страшно. Стальной обруч внутри разлетается в щепки, когда Хёнджин заглушенным хрипом, а затем кашлем оповещает, что расколотое на части сердце ещё в состоянии отстучать какое-то время. Минхо надеется отсрочить момент его остановки на самый дальний срок. Хёнджин потеряно оглядывается вокруг, не в силах сфокусироваться на лице перед собой, поэтому когда одноклассник наклоняется, он резко отшатывается, больно впечатываясь спиной в скамейку, и судорожно хватается за неё в попытке подняться. Минхо перехватывает его ледяные запястья и тянет на себя, отказываясь максимально близко. — Это я, Минхо. Всё в порядке, Хёнджин, слышишь, я здесь. — Хван не слышит и хаотично вертит головой, всё ещё заходясь в кашле и слабых стонах. — Чёрт, посмотри на меня! Минхо хватается двумя пальцами за подбородок, ощущая под подушечками хрустальную влагу. Хёнджин до сих пор чувствует стальную верёвку на своём горле, перебирая по гематомам на шее. Ли наклоняется, опуская тусклый свет из единственного окна раздевалки на подзагоревшую кожу, и с ужасом замечает кровь. Ему едва не перерезали горло. — Хёнджин, посмотри на меня. — Вкрадчиво, чтобы Хван наконец услышал. Зрачки безостановочно бегают по сосредоточенному лицу, но, кажется, он постепенно начинает осознавать реальность. — Вот так. Ты в безопасности. Я здесь. Хёнджин дёргается, но руки с подбородка не убирает, лишь сильнее стискивает пальцами деревянную поверхность, до побелевших костяшек. — М-минхо? — Зубы не попадают друг на друга, а грудь отчаянно жжёт. — Как ты... Почему... — сформулировать вопрос невыносимо трудно. — Давай поговорим об этом позже, тебе нужно прийти в себя, хорошо? — Ли помогает подняться, придерживая за талию, пока он на ватных ногах пытается принять вертикальное положение. — Руку на плечо, Хёнджин. Вот так. Я вызову копов. — Нет! — Дергается в руках, едва не распластавшись на полу. — Нет? — Минхо приподнимает бровь и закусывет губу, отмечая, как тонкая струйка крови из поврежденной шеи стекает на светлую ткань футбольной формы. — Объяснишь? — Позже. Это всё на что хватает сил. Ли не настаивает, учитывая, что он и сам коп, а преступник давно скрылся. Если он не до такой степени туп, то умело заметёт следы. Ли проверит камеры позже или отправит сообщение Чимину. Оставить Хвана в такой ситуации будет по-скотски. Да и не хочется. Он пообещал безопасность, поэтому сейчас крепко поддерживает, чтобы тот не клюнул своей очаровательной физиономией жёсткий пол. Судя по всему, голове нехило досталось, а он и так невообразимый придурок. — Где ключи от машины, я отвезу тебя в больницу. — Нет, — жёстко, даже слишком для недавнего помиральца. — Нет? — Нельзя. — Во что ты вляпался, идиот? — Минхо останавливается, перекидывая вторую руку на талию, чтобы оказаться к Хвану лицом к лицу. — Ты всё мне выложишь, но для начала нужно привести тебя в божеский вид. Выглядишь, как жертва Франкенштейна. — Минхо... — Дом тоже отпадает? — Понимает по закушеной губе и отведённому взгляду. — Ко мне. Хван протестующе дергается, но хватке Ли может позавидовать сам Кракен. Он сжимает пальцы сильнее, ощущая напряжение в каждой мышце. Хёнджину до сих пор больно, но он отчаянно держится. Храбрая отбивная. — Я закину тебя на плечо и унесу, если будешь сопротивляться, так что пожалей мои плечи и свою и без того потрёпанную тушку. Хёнджин, до этого сжимавший предплечья Минхо, скользит ладонями выше и осторожно кивает. Голова дико кружится. От этого необходимо избавиться, пусть и с чужой помощью. Просить не хочется, но ведь и спасать себя он тоже не просил. Но остался благодарен за отсрочку ада. — В сумке, — кивает на запертый шкафчик, дрожащими пальцами пытаясь подцепить ключи в кармане. — Замри, пожалуйста, я сам. — Ли высвобождает одно запястье, ощущая, как часть веса Хвана смещается на правую руку. Затем он скользит внутрь, нащупывая прохладный металл. — Только за член не хватайся. — Разумеется, Хван без дебилистических шуточек не был бы собой. — А я ведь уже собирался отправляться на его поиски с собаками и микроскопом. — Фыркает, выуживая ключи, и разворачивается к выходу, вспоминая с какой стороны парковка. — Может, всё-таки на твоём байке? Хван кивает в сторону пчелинного велосипеда, когда они добиваются до залитой солнцем стоянки. Ли усмехается, впервые его слова кажутся забавными. И кто из них ещё ударился головой? — Я на твоей, а ты крути педали, как раз успею чайник поставить и печенье состряпать. На твои поминки. — Я люблю шоколадные, — короткое молчание, — Брауни. — Учту. Всю оставшуюся часть пути они проделывают молча. Минхо лишь пару раз спрашивает не отрубился ли Хёнджин, на что тот обессиленно качает головой, пачкая собственную машину кровью. Сердце Ли напоминает о своём существовании щемящей жалостью и желанием сделать хоть что-то. И он вроде как делает, но не может избавиться от стойкого ощущения, что недостаточно. Вспоминает собственную угрозу на телефоне, пытаясь отбросить дурные мысли, например — как только они переступят порог, их превратят в парочку всадников без головы. Нет, его квартира была относительно безопасным местом с камерой на входе, системой сигнализации и быстрым набором в случае вторжения на мобильник Чимина. Пак переживал о безопасности своего тайного агента, поэтому снабдил всем необходимым для защиты. Минхо судорожно пытается вспомнить, убрал ли он в сейф материалы дела. Надеется, что да. В лифте Хёнджин снова плывёт, из-за чего Ли приходится подхватить это недоразумение на руки. А он, между прочим, не из семейства пушинковых. Скорее из мамонтовых, из-за которых можно попрощаться со спиной. Ладно, он утририрует, но всё равно рост и габариты Хвана куда больше, чем у того же Джисона. Парень что-то рассерженно ворчит, но, клюнув Минхо носом в плечо, затихает. В квартире душно, но Ли не открывает окна. Вдруг из противоположного уже выглядывает снайпер, чтобы оставить рисунок из их мозгов на стенах? Рисунок от мозгов Хёнджина, кстати, будет два на два сантиметра. С учётом того, что этот кретин сползает с дивана и заляпывает кровью любимый половичок. — Тебя нужно обмакнуть в аптечку и помыть. Хотя бы шею. — То есть попу мыть мы не будем? — Хван раскидывает руки, разглядывая бледно-бежевый потолок. — Нужно каждый день. — Ну, если ты обделался, пока тебя пытались посвятить в клуб БДСМ, то можно и жопу помыть. Но, чур, я пас. И мочалку потом сожгу. — Не, так не пойдёт, там нужно тщательно в каждой щелке, — Хван глупо хихикает, пропуская жёсткий ворс сквозь пальцы. — Как же тебя приложило, — Минхо вздыхает, а затем лезет в шкаф за свежими вещами. — Побрызгай на меня из освежителя, я не смогу встать. — Поплевать хватит? — Берёт первые попавшиеся спортивные штаны и просторную серую футболку с принтом кота в очках. — Ммм, найс. Минхо относит вещи в ванную. Дело остаётся за малым — оттащить этот овощ туда же. Хёнджин вяло соображает и всё ещё периодически заливается сухим кашлем. Он в целом выглядит потрепанным и измученным. Сердце продолжает сжиматься. Может, хватит? Так и до самоучтожения недалеко. — Хван, я отведу тебя, надеюсь, справишься сам? — Разумеется, — блаженно улыбается, стягивая с дивана подушку и умещая на груди. — Сейчас полежу секунду и встану. — Хёнджин. — Я не могу оставить попу грязной, помнишь? — зажмуривается крепко, вдавливая непрошенные слезы обратно. Минхо в очередной раз вздыхает и приподнимает его, отбрасывая подушку в сторону. Помощь в раздевании, вполне ожидаемо, отвергнута. Хван кидает в него мылом, когда коп пытается стянуть футболку. — Пошёл вон, сраный извращенец. — Ты стал ещё невыносимее, чем раньше. — За мылом наклоняться не буду, сам подберёшь. — Упирается ладонями в раковину и разглядывает себя в зеркале. — Как только тебе станет лучше, я сам тебя придушу. — Ли устало закатывает глаза, швыряя мыло обратно, и оно отскакивает от упругой задницы. — Только нежно, я уже за сегодня достаточно подвергся абьюзу. Когда Ли покидает комнату, Хван вновь оборачивается к зеркалу. Жалкая тень человека. Он выглядит как дважды переваренный кал. Осторожно сняв резинку с волос, Хёнджин распускает их и закусывает щеку изнутри. Пряди тут же касаются шеи, смешиваясь с каплями крови на ней. Больно. До сих пор. Жжение никак не проходит, а ярко-бордовый круг вместо чокера напоминает о том, насколько близко была та сторона. Может, не стоило его спасать? Забирается в ванну прямо в одежде и пялится в одну точку, обводя взглядом квадратик серо-голубой кафельной плитки. Серая, как его бессмысленная жизнь с голубоватыми вкраплениями небесной лазури и платины в волосах. Когда-нибудь отпустит? Вряд ли. Воспоминания лезут под кожу, под ребра и в самые дальние уголки сознания. Отовсюду сдавливают и лишают возможности дышать. Гораздо эффективнее, чем верёвка на шее. Потому что от них нет спасения. Нет возможности сбежать или получить хоть какую-то помощь. Они прокрадываются и усаживаются на нервы, раскачиваясь и вызывая парализацию и пустоту. Чужие руки на горле передавливают артерии и постепенно отключают пульс. Глаза пытаются зацепиться за расплывчатую картинку, пока слух раздирают крики и мольба о помощи. Слабые. Болезненные. Разорваные на миллиарды частиц. Хёнджин подтягивает к себе колени и обхватывает их ледяными руками, упираясь подбородком. Как можно сломать и без того сломанного человека? А ведь получалось. Изо дня в день находились всё новые способы, готовые уничтожить душу. Минхо стоит около двери примерно десять минут. Десять чёртовых минут ждёт, пока Хван включит воду, но слышит лишь пустоту и тишину по ту сторону. Осторожно опустив ручку, он заглядывает внутрь и замечает сгорбленную фигуру на дне ванной. Хёнджин едва заметно покачивается, курсируя взглядом по стене, даже не думая смыть кровь и позволить телу отдохнуть. — Хёнджин? — зовёт тихо, но тот игнорирует, выпадая из реальности. Погружение в собственные мысли и воспоминания всегда поглощает с головой. Минхо приближается, опускаясь у бортика, и невесомо касается кончиками пальцев прохладной кожи запястья. Хван не реагирует, лишь продолжает пялиться перед собой. — Ты в порядке? — Дурацкий вопрос, учитывая, что он выглядит, как ходячий труп. Ну, точнее сидячий, если цепляться к мелочам. — Уходи, — голос чужой и сломленный, доносится словно издалека. — Тебе нужно помыться, — настаивает Минхо. — Мне нужно, чтобы ты ушёл. — Уйду, когда буду уверен, чтобы не схватишь бритву и не прикончишь себя. У тебя взгляд смертника. — Жестоко, но в целом правдиво. — Если бы я хотел, то уже сделал бы, тебе не кажется? — Продолжает рассматривать стену, словно там демонстрируют лучшее шоу в мире. — Мне кажется, что ты на грани. — Минхо перемещает пальцы с запястья на предплечье, а затем пытается просунуть руки ниже, чтобы помочь снять футболку. — Прими мою помощь. — Мне она не нужна. — Дёргается, сдавливая руки Ли так сильно, что тот непроизвольно охает. — Съебись. — Хёнджин. — Минхо, свали по-хорошему. — Нет. — Отлично, значит, уйду я. — Пытается подняться, но Ли надавливает на плечи, мешая вылезти из ванны. — Мне не нужна твоя сраная жалость, ясно? И помощи я не просил. — Я не... — Минхо смущается, но рук не убирает, встречаясь взглядом с раскаленной лавой внутри чужих глаз. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня? Как на поломанную игрушку, которую хочется починить, хотя давно пора выбросить. В его радужке концентрированная боль и ярость. Отчаянная. Жалящая. Горькая. — Я всего лишь хочу, чтобы ты помылся и переоделся, не засрав своей кровью всю мою квартиру. Врёт. Он хочет, чтобы Хвану стало лучше. Хотя бы немного. — Тебе ли не насрать? Можешь вышвырнуть на улицу, какая, нахуй, разница? — Почему ты такой? — Минхо искренне не понимает, но хочет этого больше всего. — Почему ведёшь себя, как последний ублюдок, даже когда люди к тебе добры? — Добры? — Хван смеётся. И в этом смехе столько яда и бессилия, что крошит кости. — Люди самые жестокие существа на свете. Им насрать на всех, кроме себя. Они способны на такие вещи, что твой радужный мозг не в силах представить. Ясно? — Не все такие. — Хочешь сказать, что ты не такой? Подложить меня под свою подружку, чтобы добиться желаемого — предел доброты, не так ли? — Неужели тебя так сильно это задело? — Минхо понимает, что был не прав, но то, какой масштаб трагедии придаёт этому поступку Хван, раздражает до невозможности. — Да, блять, задело, — низким рыком по стенам комнаты. — Я ненавижу, когда меня используют. — Прости, ладно? — выдавливает через силу, на что Хёнджин усмехается, откидывая голову назад. Кровь на шее не прекращает покидать организм. — И одолжения твои мне не нужны. — А что тебе нужно? — Чтобы ты оставил в покое и не ковырялся в моей душе. — Пытается отпихнуть, но Минхо в ответ лишь забирается в ванну, отчего Хван отползает назад, хорошенько приложившись головой о плитку. — Какого черта ты творишь? — Если ты не в состоянии сделать всё сам, у меня не остаётся выбора. Минхо тянется к крану и выкручивает его на полную мощность. Прохладные струи воды впечатываются в их тела и в считанные секунды промачивают одежду насквозь. Плевать, это всего лишь футбольная форма. Хёнджин ошалевшим взглядом бегает по его лицу, ощущая, как волосы прилипают к коже, пока Ли пользуется моментом и умещается между его коленей, подхватывая футболку ловкими пальцами. — Я тебя прикончу, блять! — Хёнджин пытается подняться и одновременно удержать Минхо, но поскальзывается и опускается обратно. — Будет лучше, если ты перестанешь дёргаться. — Ли стаскивает лишний атрибут одежды и, упираясь одной рукой в грудь Хвана, поддевает пальцами резинку шортов. — Надеюсь, ты носишь бельё. — Я придушу тебя своими трусами, мудила! — Значит, носишь. Отлично, их я стаскивать не стану, не заводись ты так. — Свали, сука! — Хёнджин впивается ногтями в предплечья Минхо, пока тот всё же стаскивает шорты и швыряет на середину комнаты. — Какой же ты... — Заботливый и добрый, да? — Минхо перебирается на чужие колени, пока тот слабо дёргается под ним в безуспешных попытках выбраться. — Доставучий ебанат, — уточняет Хёнджин, в который раз ощущая головокружение. — Я не хочу, чтобы ты мне помогал, что тут не ясно? — А мне плевать, хочешь ты этого или нет. Я всё равно тебя отсюда не выпущу. Минхо пододвигается ближе. Вода адски холодная, но сделать тёплее невозможно, потому что, дотянувшись до крана с горячей, он рискует потерять позицию и выпустить жертву своей необычной заботы из рук. Замечает, что их обоих трясёт, но не сразу понимает, что Хван дрожит не от холода. Парень отворачивается и закусывает губу, пока крупные капли воды стекают по щекам. Или не воды? Хёнджин готов скулить, как последний щенок от того, что не может заставить себя уйти. Он дёргается, сопротивляется, но на самом деле не хочет, чтобы Минхо отпускал. Ему нужна эта гребанная забота, потому что именно она что-то разжигает внутри. Не чужой пах, упирающийся в его живот и ладони, сдавливающие плечи, а коньячно-шоколадные глаза, в которых читается искренность. Гребанная искренность, которую он не видел в чужом взгляде слишком давно. Искренность, которая накладывается на весомое раздражение, тревогу и ледяной страх. В глазах Минхо сияют чёртовы галактики, и Хёнджин впервые осознает, что они сияют для него. Переливаются миллионами огней, сталкиваются с друг другом и взрываются. Жгучий коктейль из непонимания, злости и заботы, которая до последнего нервного окончания чужда. Но она для него. А он даже не способен её принять. Иронично. Минхо подхватывает пальцами чужой подбородок, вынуждая посмотреть в глаза. Хёнджин зол, потерян и дезориентирован. А ещё раздавлен. От него осталось так мало, что Ли не знает, как собрать изрезанными ладонями эти жалкие крупицы. Он замурован, забит досками и практически сдан в утиль, но при этом Минхо готов выставить его внутри своей души на место главного экспоната. Руками трогать нельзя, исключительно любоваться. Даже если Хёнджин считает свою душу изуродованной, Минхо под любым углом видит то, насколько она красива. Потрясающе красива. Как и кофейно-коричные глаза с привкусом безнадёжной усталости. Он опустошен ровно настолько, насколько заполнен. Хёнджин мелко дрожит и всё ещё цепляется обледеневшими ладонями за борта ванной. Смотрит затравленно, как зверёк, загнанный в угол. Смотрит недоверчиво и устало. Преданный и разрушенный. Минхо оглаживает большим пальцем подбородок и наконец убавляет напор — воды и свой собственный. Отодвигается чуть дальше и делает капли, стучащие по спине тёплее. Но Хван сгорбливается, опуская взгляд. Он боится показывать свою слабость и уязвимость, ведь нет никакой гарантии, что этим не воспользуются. Только вот Минхо не собирается этого делать, а, наоборот, хочет показать, насколько тот сильный. Гораздо сильнее, чем ему кажется. И даже два хрустально-соленых ручейка вдоль скул не делают его слабым. Ничто не делает, кроме собственных мыслей, испуганно мечущихся в сознании. — Я тебя не выпущу, — повторяет одними губами, дожидаясь понимания. Осторожно дотягивается пальцами до шампуня, чтобы выдавить немного на пальцы и смыть с алого заката запекшуюся кровь. Хван прикрывает глаза, позволяя. Хочется раствориться. Руки Минхо уверенно и мягко оглаживают кожу головы, пока ладони Хёнджина смещаются с бортиков на чужую талию. Ли невольно вздрагивает, но остаётся на месте, пока подушечки сминают липнущую к телу футболку. — Можно? — Хёнджин дожидается согласия, а затем приподнимает ткань, оставляя Ли без футболки. У него красивое тело. Безумно красивое тело. Взгляд скользит по напряжённым мышцам рук, груди и выделяющегося пресса. Не сдерживается от невесомого прикосновения, пока Ли закусывает щеку изнутри, продолжая смывать с Хёнджина кровь. Пальцы опускаются на израненную шею, и желание выпотрошить уебка, сделавшего это с ним, становится непреодолимым. Минхо старается быть максимально мягким, проводя намыленной губкой по гематомам, чтобы не причинить боль, за что Хёнджин благодарен. Благодарен настолько, что не может сдержаться и притягивает Минхо ближе к себе, переплетая пальцы за его спиной. Чужая грудь упирается в собственную, а щека ложится на широкое плечо. Он тёплый. Безумно тёплый. Можно даже сказать, горячий. Чёртов вулкан по сравнению с ледяным телом Хёнджина. Хочется раствориться в нём. Очередная слабость, с которой невозможно бороться. Минхо смывает шампунь и перекладывает ладони на крепкую спину. Ощущает, как чужие пальцы скользят по собственным позвонкам. Закусывает губы, заранее зная реакцию. Когда изящные пальцы касаются уродливых рубцов вдоль поясницы, Хван вздрагивает. Минхо мысленно умоляет не спрашивать, и Хёнджин оставляет вопросы у себя в глотке. Давится бесконечным немым потоком, подсчитывая каждый шрам на идеальном теле. Восемь. Восемь отметин, которые хочется выжечь с бархатной кожи. Стереть. Уничтожить. Как и того, кто их нанёс. Упирается тёплыми губами в шею, прогоняя стаи мурашек и вжимается ещё сильнее. Невыносимо горячий. Хочется опалить себе душу, внутренности и сердце. Минхо хоть представляет во что превращает его пустоту? Определённо, нет. Ли запускает пальцы во влажные волосы и некрепко сжимает, ощущая расцветающие на коже вулканы под пухлыми, мягкими губами. Плавит. Прожигает. Уничтожает. Хёнджин вдавливает собственные слезы обратно, проглатывая ком внутри из дурацких "зачем", "почему" и "а что, если...". А что, если он окончательно поехал крышей, раз позволяет себе исцеляться кем-то настолько неправильным? А что, если он никогда не сможет разжать ладони и выпустить? А Минхо в ответ лишь ластится и жмется, как чёртов кот, подкупая своей искренностью и ворохом секретов за закрытыми дверцами души. Разве своих недостаточно? Минхо слушает сбитое дыхание куда-то в сонную артерию и затапливает камеры сердца алыми закатами и кофе с корицей. Заполняет пустые полки внутри кучей изданий "как понять Хван Хёнджина и при этом не сойти с ума". А ведь он сходит. Натурально, когда тот перемещает пальцы в каштановые волосы и притягивает ещё ближе, хотя, казалось бы, это физически невозможно. А он вдавливает, вплетаясь израненной душой куда-то под ребра, накладывая неровные швы на кровоточащие раны. Больно. Сладко. Смертельно. — Спасибо. Минхо вздрагивает от хриплого шёпота над ухом, вместо ответа оставляя на виске невесомый поцелуй. Спустя десять минут Хван опускается на чужую кровать в чужой одежде и подгибает под себя ноги, осматривая чужой интерьер и наблюдая, как чужой Минхо разливает по кружкам цветочный чай. Но почему всё ощущается так по-родному? Он в смешной пижаме с котятами, только вот Хёнджин сдерживает привычные остроты. Ему нравится домашний Минхо, даже если никогда себе в этом не признается. Обычно уложенные волосы всё ещё влажные и растрепанные, но он всё равно остаётся дьявольски красив. — Ты точно не будешь бутерброды? — Ли вопросительно приподнимает бровь, наблюдая, как Хван запутывается в одеяло. — Я бы мог приготовить что-то ещё, если хочешь? — Нет, я не голоден. — Ладно, — протягивает горячую кружку. — У меня нет дивана, поэтому, надеюсь, ты не против немного поютиться? — Это твой дом, Минхо, — Хван усмехается, обхватывая пальцами горячую керамику. — Ты не должен чувствовать себя скованно. Поверь, я бы и на коврике у порога мог поспать. И не такое приходилось делать. — Правда? — Усаживается в кресло напротив. — И что же? — То, что ты насильно искупал меня, всё ещё не даёт тебе права копаться в моей душе. Колючий. Всё ещё колючий. — Пей чай и ложись. — Окей, мамуль. — Прижимается пухлыми губами к кружке, втягивая тонкий цветочно-ягодный аромат. — Я могу закидывать на тебя во сне руку? — Нет. — А ногу? — Нет. — А член? — Я тебе сейчас вмажу. Хёнджин хихикает, немного расслабляясь. Всё же он ощущал неловкость после сцены в ванной. Старые добрые (и не очень) подколы возвращают в привычное для них русло. Где Хёнджин — заносчивый придурок, а не жертва какого-то маньяка. Пальцы невольно пробегаются по пластырю на шее, которым Ли заклеил тонкий порез. Жаль, что нельзя наложить такой же на его истерзанное сердце. Допив чай, Хван молча забирается под одеяло и отворачивается к стене. А Минхо решает удостовериться, что квартира в безопасности, и проверяет замки и сигнализацию, а затем вновь усаживается в кресло. Хёнджин уже спит, обхватив ногами одеяло и мирно посапывая. Минхо не должен умиляться, но ничего не может с собой поделать. Сейчас Хван напоминает теплопузого котёнка, который наконец-то получил домашний уют и заботу. Он доверился. И это предательски сжимает сердце, пусть для кого-то и не показалось бы чем-то значительным. Минхо видит, как тяжело Хвану даётся доверие, поэтому боится, что оно может выскользнуть из рук и разлететься в вдребезги, как кружка с остывшим чаем, когда система сигнализации ором на всю квартиру сообщает хозяину о взломе.