Позвони мне, когда упадёт солнце

Минхо реагирует моментально. Пока сигнализация вопит, как груднички над ухом в общественном транспорте, он подскакивает к кровати и хватает за локоть ничерта не понимающего Хёнджина. Резко дергает на себя, и тот едва не сворачивает кофейный столик, цепляясь коленом. К сожалению, у Ли нет времени на мягкость и пробуждение нежным поцелуем в лоб. Он бросает быстрый взгляд на закрытую дверь и мысленно прикидывает сколько времени у них осталось. Окно не вариант, потому что неизвестно, что поджидает по ту сторону, да и в комнату ворвутся в считанные секунды. Запертая дверь зала едва ли удержит тех, кто взломал двойную систему сигнализации. Минхо тащит растрепанного и сбитого с толку парня к шкафу. Запускает руку между стеной и предметом интерьера в поиске необходимой кнопки. Когда тот сдвигается в сторону, Хван изумленно приоткрывает рот, собираясь что-то сказать, но Минхо толкает его в образовавшийся проём — на одного — и прикладывает палец к губам. А затем задвигает шкаф обратно. Пожалуйста, только молчи. Минхо заранее вооружается, поэтому сейчас оборачивается к двери, плотнее перехватывая холодный металл дрожащими пальцами. Страшно, но по иронии судьбы не за свою жизнь. Если Хёнджин выдаст себя, погибнут оба, а так у Ли есть шанс, что Чимин успеет спасти хотя бы одного из них. Он обязан выжить, и не важно какой ценой. Ручка двери дёргается спустя бесконечность секунд, и Ли направляет пистолет в её сторону. Если ему суждено сдохнуть, то хотя бы заберёт с собой на тот свет ублюдка. Или нескольких. Это уже как повезёт. Возня в замочной скважине сопровождается кривой усмешкой Ли. Не так он представлял первое своё дело. В фантазиях молодой коп поймал преступника в первые же дни, получив медаль за особые заслуги и повышение. На деле же у него два трупа, одно покушение на убийство и вагон загадок, которые вряд ли удастся распутать, когда взломщик всё же проковыряет замок и проберётся в комнату. Пара мгновений и ручка свободно опускается, приглашая незванного гостя внутрь. Минхо сглатывает, пытаясь успокоить панику, но она просачивается в кровь и блуждает по организму. Живот противно скручивает, раздвигая пространство для колющего ужаса. Пожалуйста, Хёнджин, молчи. Когда дверь приоткрывается, Ли уже подсчитывает время, за которое пуля доберётся до чужой черепной коробки. Но, когда в кружок света от горящего ночника ступает тёмный силуэт, а на лицо падают слабые отблески, хочется рассмеяться в голос. Быть этого не может. — Да ты, блять, издеваешься?! — Минхо делает резкие шаги к фигуре, и на лице "гостя" расползается привычная хитрая ухмылка, которую хочется размазать кулаком. — Я тоже очень рад встрече. Перед ним в полоске тусклого света в бежевом пальто в пол и с серебристым шарфом на шее стоит человек, видеть которого хочется меньше всего на свете. Если бы Минхо предложили на выбор его или Пабло Эскобара, он бы, не раздумывая, предпочёл второго. Потому что первый до тошноты ненавистен. Ли мечтал забыть острые черты лица, режущие скулы и лисий прищур, от которого когда-то хотелось раствориться полностью. — Какого чёрта ты забрался ко мне в дом? — Ты не отвечал на сообщения Чимина. — Вот так просто, словно это весомая отговорка, чтобы Ли значительно испачкал себе штаны. — Я собирался ему ответить. Сказать, что всё в порядке. — В порядке? Три часа, Минхо. Ты не выходил на связь три часа. И чем это ты был так занят? Мужчина ступает вглубь комнаты, ощущая между лопаток раздраженный до невозможности взгляд. Он наслаждается злостью Минхо, по-хозяйски разглядывая скромную мебель и книги на полках. Так, словно имеет право врываться в его жизнь. — Значит, тебя отправил Чимин? — Всё же до зуда под кожей хочется выпустить в него всю обойму. Соблазн слишком велик. Или затянуть потуже шарф на шее. — Да. Разве могло быть что-то ещё? — Нет. О, в самом деле, Минхо? Разве часть тебя не скучала по чёрным, как смоль, волосам и мягкому голосу, будившему по утрам? Разве часть тебя не вспоминала изящные руки, поздние разговоры и щемящее тепло под кожей от страстных прикосновений? Нет. Ли сжимает челюсти, борясь с собственным внутренним голосом, которому не помешало бы заткнуться. — Убедился, что всё со мной в порядке? Теперь можешь проваливать. Взгляд мужчины скользит по кофейному столику, на котором остывает кружка с ароматным чаем, в то время как другая, разбитая, лежит где-то под ногами. Усмешка. Снова. Ещё одна, и Ли вобьёт её ему в череп. — Я надеюсь, ты всё же когда-нибудь меня с ним познакомишь. Ли в изумлении от того, с какой лёгкостью он проходится подошвой лакированных туфель по внутренней стороне души. Так, словно не было этого года и гребанного предательства, пошатнувшего веру в людей настолько, что Минхо сомневался способен ли он кого-то снова впустить, не выстраивая внутри защитную стену. — Выметайся, Чонин. Усмешка. Чёртова усмешка, однажды выбившая почву из под ног. Чёртова усмешка, курсирующая по губам, когда Ли приносил блядские вафли в чужую постель (на тот момент их, но какая теперь разница?). Чёртова усмешка, которая раздробила сердце в кровавые ошметки, когда на соседнюю подушку приземлилась чужая голова, пока он потерянно перебирал окоченевшими пальцами в кармане бархатистую коробочку. Ян не узнал, что в тот день Минхо собирался сделать предложение, которое навсегда бы связало его жизнь с куском дерьма, предавшим и, возможно, не единожды. — Не заводись. Я уже ухожу. И, к слову, система сигнализации дерьмовейшая, передам Чимину, что за столь ценными кадрами нужно следить внимательнее. Минхо молча открывает дверь, дожидаясь, пока Ян уберётся из его квартиры, раз уж из мыслей выпроводить так и не вышло. Когда та закрывается, позвоночник прижимается к холодной деревянной поверхности, и он сползает вниз. Прошёл целый год, но до сих пор выворачивало наизнанку от мысли, что Ли потратил столько времени на ебаный мусор, который по глупости звал своим домом. Просидев так несколько минут, он всё же заставляет себя подняться и проделать бесконечный путь до шкафа, за которым по-прежнему сидит Хван. Как много он слышал и что вообще понял? Нажав на рычажок, Ли дождидается, пока тот отодвинется, а затем переводит опустошенный взгляд в корично-кофейные глаза напротив. Тёплые. Какие же они тёплые, но сердце почему-то покрывается льдом. — Не делай так больше. — Хван нацепляет привычную колючую броню, но, заметив потухший взгляд, оставляет притензии при себе. — У меня много вопросов. — Давай ты перенесёшь их на завтра. — Ли искренне мечтает лишь об одном — заснуть и желательно не проснуться. — Я устал. Хёнджин давится вопросами и непониманием, но видит, как сильно Ли подавлен из-за встречи с этим Чонином, поэтому лишь кивает, помогая убрать стекла с пола. Завтра спросит. Надеется лишь, что этот мужик единственный, кто сегодня решил потревожить их комфорт. Иначе завтра может и не наступить, а желание выпытать у Минхо подробности сидит где-то под кожей, пробираясь и вспарывая ломающим любопытством. Впрочем, одноклассник ведь не давит на него по поводу полиции и причин, почему сегодня путёвка домой закрыта. Значит, и он может умерить любопытство и оставить в глотке каждый тревожащий вопрос. Когда они приводят дом в порядок, часы отбивают почти десять. Сна ни в одном глазу, но Хёнджин принципиально отворачивается к стене. Чувствует, как Ли забирается на кровать, но даже не думает укрыть себя одеялом, хоть в квартире уже достаточно прохладно. Заболеет же. Ему ли не плевать? Минхо смотрит в потолок, слыша под боком размеренное сопение, но убеждён, что Хван не спит. Конечно же не спит, а гадает, кто пробрался в дом и что их связывает. Рассказывать не хочется, да и что говорить? Они познакомились на втором курсе института, когда Ли записался на дополнительные занятия по криминалистике, которые преподавал молодой обаятельный профессор Ян Чонин. Это не была любовь с первого взгляда, да и, оглядываясь назад, это вряд ли была любовь (так Ли вдалбливал в собственную черепную целый год), но невероятная симпатия и привязанность со здоровой дозой влечения сделали своё дело. К концу семестра они уже встречались. К середине следующего, когда курс остался позади и Чонин перевёлся в другой вуз, они съехались. На Рождество Минхо собирался сделать предложение, но застал Яна в постели с другим. Было ли больно? Невероятно. Только она не шла ни в какое сравнение с той, что Ли уже пережил за свою жизнь. Лишь очередное подтверждение, что людям нельзя верить, даже тем, кто кажется до невозможности близким. Нужно подумать тысячу раз, прежде чем кому-то открыть сердце. Минхо же предпочёл своё не открывать вовсе. Ли внезапно чувствует себя настолько жалким от мысли, что отпустить ситуацию так и не вышло. Хочется вышибить себе мозги. Чертовски холодно, но он даже не думает забираться под одеяло, в бессмысленной попытке вдавить дурацкие и назойливые слезы обратно. Это же в прошлом, тогда почему так дерьмо помнить, что тебя предали? Хёнджин продолжает разглядывать стену, ощущая за собственными лопатками плотный сгусток боли и концентрированной злости. Не нужно протягивать руку, чтобы почувствовать, но он предпочитает убедиться. Пальцы выбираются из-под одеяла, пробегаясь по прохладной простыни, и касаются практически ледяных запястий. Ли вздрагивает, пока Хван медленно разворачивается, выпуская из под одеяла яркий малиновый закат и кончик носа, и внимательно разглядывает тонкий профиль перед собой. Минхо неописуемо красив. Каждую секунду прожитой жизни Хван борется с желанием провести пальцем по плавной линии острого носа и мягких скул. Ли задерживает дыхание и оборачивается, разглядывая в полумраке комнаты бледные черты уже знакомого лица. Изученный полностью, но суставы ломит желанием повторить пройденный материал. Рука Хёнджина по инерции тянется вперёд, заправляя за ухо упавшие на глаза темно-каштановые пряди. Они мягкие и чуть пушатся без должной укладки, но согревают подушечки на контрасте с ледяной кожей скул. Минхо сжимает челюсти отчаянно крепко, пытаясь не пропустить в сознание ни единой мысли, что горячие пальцы на висках косвенно прикасаются к потрепанному сердцу. Они оборачивают душу в тёплое одеяло, как и Хёнджин, утягивающий его ближе и укладывающий руки на напряжённую спину, обтянутую тонкой футболкой. Ли чувствует, как изящные пальцы нежно оглаживают дугу позвоночника, пока ягодно-цветочное дыхание ласкает впадинку на шее. Туда же упирается чужой нос и мягкие, пухлые губы. Обманчиво нежные, потому что Минхо помнит, сколько дерьма они наговорили и могут ещё сказать. Хочется оттолкнуть. Не выходит. Душа сопротивляется изо всех сил. Изнемогает. Хёнджин зарывается в шею носом и оставляет на ключице опаляющий теплом след. Минхо готов урчать, как долбанный кот на руках у хозяина, пока чужие руки медленно оглаживают спину, пытаясь выторговать у него хотя бы малую часть напряжения и злости. Не отдаст. Конечно же, нет. Но так хочется. Хван готов впитать в себя, подобно губке, и оставить внутри, только вот Ли не согласен делиться собственной болью с тем, кто и так состоит из неё полностью. Если отдаст хотя бы немного, Хёнджин не выдержит. Поэтому не остаётся ничего кроме как забрать взамен. Хёнджин крепко жмурится, когда Минхо возвращает ему объятие, укладывая малиновое недоразумение на грудь. Искусанные и потресканные губы по прежнему покоятся на шее, разжигая на коже тёплые кратеры. Хван подавляет улыбку — этого кота приручить можно, но лишь на его условиях. Он согласен принять любые, только бы немного согреть и самому остаться в этом тепле. Эгоистично? Иначе не выживет. А ему впервые за долгое время так хочется жить. Рука забирается под тонкую ткань футболки, вымогая у ледяной кожи немного прохлады и обменивая на обжигающее тепло. Минхо прижимает чужую голову и целует волосы, пахнущие лавандой и каштаном. На закатах Хвана его шампунь, а на подушечках пальцев его же холод. Они засыпают в обнимку, пока настенные часы отчитывают бесконечные и одновременно стремительные минуты. Тепло Хвана всё же прокрадывается на кожу и в душу, воровато оглядываясь и боясь попасться с поличным. Ржавые замки на душе готовы рухнуть, но что-то удерживает их, замуровывая, пока обессиленная и придушенная нежность ластится о дверь, умоляя впустить.

***

Минхо медленно открывает глаза, запоздало ощущая, как в носовые пазухи пробирается отвратительный горелый запах, вперемешку с яркими кофейными нотками. Любопытный контраст. Опускает взгляд на грудь — никого. Вчера на ней ютился ярко-алый комок из тепла и проблем, но сейчас и там, и на соседней подушке пусто. Ли плетется в смежную со спальней ванную комнату, чтобы привести себя в порядок и немного взбодриться. Спалось, к удивлению, хорошо. Даже слишком, чтобы это признавать. Заслуга в этом, разумеется, не Хвана, который, судя по ароматам, намеревается спалить и кухню, и всю многоэтажку заодно. Когда парень заканчивает чистить зубы, из-за закрытых дверей доносится такой грохот, словно кто-то запустил в квартире салют за пару миллионов вон. Минхо тяжело вздыхает, меняя пижаму на просторные спортивные штаны и свежую футболку, и направляется на кухню. Молится, чтобы от неё остался хотя бы пепел. Взгляд падает на широкую спину, копошащуюся у плиты, а затем на испачканные мукой пол, стол и даже стены. Хван что-то мурлыкает себе под нос, покачивая бёдрами в такт, пока хозяин квартиры прикидывает во сколько обойдётся ремонт и ритуальные услуги для этого придурка. Хёнджин настолько увлечён готовкой, что не замечает упавшую на пол кастрюлю, ставшую источником шума, разбудившего пару соседних кварталов. Он совсем ничего не замечает, воюя с венчиком, который никак не желает нормального взбить яйца с молоком и мукой, образуя в тесте противные комочки. Кажется, это уже третья его попытка, судя по аромату гари, витающему в воздухе, и целой тарелке чёрных комков. — Если ты ещё сильнее начнёшь махать венчиком, у тебя вылетит сустав. Хван вздрагивает от неожиданности и едва успевает поймать миску, которая хочет воссоединиться со своими собратьями на полу. Забавный маленький пучок волос на затылке дёргается, и парень медленно оборачивается. Ли расслабленно прислоняется к косяку, скрещивая руки, и пробегается по чужому лицу цепким взглядом. Корично-кофейные глаза с горькой пенкой изучают в ответ. Кончик носа и щеки испачканны белым, ровно как подбородок, длинные пальцы и просторная футболка. Мучной мальчик. — Я не хотел тебя будить. — Значит, этот оркестр из кастрюль был, чтобы мне крепче спалось? — Приподнимает бровь, усмехнувшись. — Я готовил завтрак. — Хван недовольно поджимает пухлые губы, оскорбленный до глубины души. — Хотел поблагодарить за героическое спасение. — По-твоему, несварение желудка — лучший способ отблагодарить? — На самом деле попытка Хёнджина приготовить что-то для Минхо, будучи в этом полным нулем, даже мила. — Немного практики, и ты съешь их вместе с тарелкой. Всё ещё дует губы, агрессивно шлепая по миске несчастным венчиком. Он действительно старался, хоть и выходило на редкость паршиво. — Пара лет. Минимум. Ну а пока тарелка выглядит куда аппетитнее. — Ли неспешно проходит внутрь, лавируя между кучками муки, скорлупой и посудой на полу. — Давай лучше я, а ты пока прибери за собой этот мини-апокалипсис. Хван закатывает глаза, нехотя передавая парню бразды правления на кухне. Первым делом смывает с ладоней муку, искоса поглядывая, как Минхо берет чистую посуду и продукты. Он не решается исправлять кулинарный шедевр Хёнджина, предварительно попробовав его на соль. Морщится и качает головой, когда замечает, что Ариэль буравит его взглядом. На самом деле парню до ужаса интересно, насколько далеко в готовке продвинулся Ли, потому что сам изначально осознавал, что его благодарность с высокой вероятностью может вылиться в пищевое отравление спасителя. Несмотря на всю неприязнь между ними, довести Минхо до больницы вновь желания не возникает. Сонный и чуть дезориентированный он на удивление ловко справляется с отправкой яиц в миску и прогреванием на плите масла с молоком. Точно. Хван напрочь забыл о масле. Тщательно вытирает стол, поглядывая за спокойными и даже чуть завораживающими движениями Ли, который подвязывает фартук и тянется за мукой. Он включает вытяжку, о которой Хёнджин также забывает в своём сражении с венчиком, отчего неприятный запах постепенно покидает квартиру. А ещё открывает окно, предварительно убедившись, что по ту сторону не обитает снайпер. Возможно, тот тоже готовит себе завтрак, поэтому они остаются без пули в голове. Это уже можно отпраздновать. — Ты выспался? — Вопрос, нарушивший тишину, загоняет Хёнджина в тупик. — Эм... Да, а ты? — Наконец заканчивает с уборкой, возвращая кастрюлю на место и стирая с пола остатки муки. — Ты пинался во сне, поэтому нет. — Надеюсь, я отпинал всё важное и теперь в руках твои единственные яйца в этой жизни. — Если продолжишь так же тупо шутить, то будешь есть вот это. — Кивает на горелую кучку, косящую под блинчики. Хёнджин хмыкает и устраивается за стол, пробегаясь взглядом вдоль каштановых волос, крепкой спины и ягодиц, скрытых свободной тканью штанов. Кажется, ночью он случайно (или нет) их потрогал. Может, сказать Ли о том, насколько они классные, чтобы слегка раздраконить? Как назло безумно хочется кушать. Конечно, он мог отправиться домой и перекусить завтраком не хуже, но хотелось блинчиков именно от Минхо. А ещё хотелось Минхо. Он проснулся, прижимаясь щекой к чужой твёрдой спине, в то время как всё та же классная задница упиралась в пах, пробуждая в нём не самые невинные чувства. Хван пытался отодвинуться, но тело Ли устроило догонялки и снова с комфортом впечаталось в него, пока нос вбирал в себя лёгкий цитрусовый аромат с нотками шоколада. Возможно, именно поэтому Хван пулей умчался в ванную, прополоскав зубы пастой, и направился на кухню, чтобы немного отвлечься от собственных мыслей. — Хорошо, что ты не все продукты перевёл. Зачем полез, если даже сварить пелемени для тебя — верх кулинарного мастерства? Ли возится с тестом, подцепляя кончиком пальца небольшую каплю, а затем отправляет её в рот. Хван сглатывает. Вот по этой причине и полез, чтобы не расхаживал перед ним весь такой сексуальный и комфортный. При этом Минхо прикрывает глаза в попытке как следует прочувствовать вкус, пока Хёнджин впечатывается лбом в столешницу, подавляя ассоциации в извращенных клетках мозга. — Что с тобой? — Минхо хмурится, наблюдая за красной макушкой, торчащей из под скрещенных локтей. — Не реви, не оставлю голодным. Хван закусывает губу и выглядываеь из-за руки — Минхо отправляет готовое тесто на сковороду, едва уловимо отстукивая босой пяткой какую-то мелодию из собственной головы. Такой домашний и уютный. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Хёнджин игнорирует щемящую боль в сердце и странное тепло, расползающееся внутри. Оно отравляет организм, потому что кажется совершенно неуместным и лишним. Паразитирующим. — Где ты научился готовить? Ему в самом деле хочется узнать что-то о жизни Ли? Не к добру. Минхо зависает, уткнувшись взглядом в покрывающийся золотистой корочкой блинчик, едва не забыв перевернуть в нужный момент. Где он научился? Когда тебя оставляют одного на несколько суток в девятилетнем возрасте без денег и еды, а единственное, что есть в холодильнике — это яйца и молоко, волей судьбы научишься готовить. Только бы не умереть с голода. — Мама научила. Врёт. Для всех вокруг у него счастливая семья, отправившаяся в командировку, а не долбанный кусок дерьма вместо отца и срать хотевшая на него же мать. Для всех. Даже для Хвана. Особенно для Хвана. Минхо уже достаточно показал перед ним своих слабостей, позволив согревать и обнимать себя этой ночью. Тепло Хёнджина до сих пор обитало под лопатками, расцветая на коже маленькими вулканами, усыпанными дикими орхидеями. Тепло Хёнджина варьировало от обжигающего, подобно магме, до ласкающего, подобно яркому вечернему костру в летней ночи. Он состоял из крайностей, но Минхо не застревал где-то посередине, он метался из стороны в сторону, согреваясь и испепеляясь с ранящей периодичностью. — А почему ты готовишь, как пещерный человек, впервые столкнувшийся с благами цивилизации? — Меня некому было учить. — Осекается, встречаясь с моментально опечаленным взглядом Минхо. — И у нас есть прислуга. Только бы Ли не вздумал его жалеть. Терпеть не мог жалость и сочувствие. Пусть подавится ими сам, но не смеет тыкать этим в Хёнджина. Но тот понимающе кивает и возвращается к готовке. Неловкая тишина прокрадывается в комнату и внимательно наблюдает, как Хван ковыряет пальцем уголок скатерти, а Минхо гипнотизирует взглядом очередной блинчик, плавно перекачивающий на тарелку. Когда горка становится приличной, Минхо выключает плиту и выставляет ароматный завтрак на стол. Заглядывает в холодильник и с довольной улыбкой замечает кленовый сироп, а затем щедро поливает блины. Хёнджин в это время разливает свежесваренный кофе по кружкам. К счастью, его испортить он при всех возможных исходах событий не смог бы. Возможно, это было единственное, что он мог приготовить практически идеально. — Кто такой Чонин? Вот так в лоб, без предупреждения и возможности выдумать отговорку. Минхо отдаёт должное, прямолинейность Хвана была убийственной. Приложив к губам горячую керамику, Ли поднимает взгляд и усмехается. — Кто такой Феликс? 1:1. Хёнджин моргает, едва не подавившись блинчиком, но взгляд не отводит. Так ли сильно ему хочется знать, что за внезапный ночной гость взломал систему сигнализации и превратил Минхо в ходячий комок злости и нервов? Точно не ценой собственной правды. — Вкусно. — И это мягко сказано. Минхо потрясающе готовит. Отправляет в рот очередной кусочек, пачкая губы сиропом. Минхо утвердительно кивает, стараясь не акцентироваться на том, как кончик языка слизывает сладость с губ. Выдержка с Хёнджином всегда страдает. И абсолютно не важно, выглядит он как гребанная суперзвезда и икона стиля или же опухший пелемешек с гулькой на голове. Полумертвый или же наполненный жизнью, выплескивающейся из краёв. Он всегда до безобразия красив. И эта красота никак не связана с внешней, несмотря на то что та продолжает завораживать и приковывать взгляд без возможности оторваться. Душа Хёнджина обмотана в пожелтевшие, потрепанные и местами прогнившие бинты, но по-прежнему остаётся чистой и восхитительно притягательной. Минхо упирается изо всех сил, но ощущает, как собственная тянется к ней, чтобы наложить свежие швы и помочь исцелиться. Даже забавно, с учётом того, что сама едва держится в теле и не помнит, когда последний раз об неё не тушили окурки. Зато помнит, как прошлой ночью её согревали сквозь тонкую ткань футболки и припечатывали губами по промерзшей коже. Она помнит и хочет рассчитаться, даже если душе напротив это совершенно не нужно. — Может быть тогда скажешь, кто такой Чимин? — Продолжает свой допрос Хёнджин. — Мой друг. — Вы спите? — А у тебя все мысли сводятся к сексу? — Мысли сводятся, ноги разводятся. — Придурок, — фыркает Минхо, закатывая глаза. — И зачем тебе сигнализация в доме? — Чтобы половичок не спиздили. — Я серьёзно, — Хван наклоняется на стол, заглядывая в глаза. — Такими вещами не шутят. — А что скажешь про свою импровизированную "Ли Минхо и тайная комнатка за шкафом"? — Скелеты в шкаф не помещаются, прячу туда. Хёнджин допивает кофе и вздыхает. Ли даёт понять, что вытянуть из него информацию сложнее, чем из Хвана придурковатость. — Нам пора в школу. — Отставляет посуду и укладывает подбородок на сцепленные руки. — Тебя вчера там чуть не прикончили. Так, напоминание, вдруг ты забыл. — Отзеркаливает позу. — Мне теперь стоит прятаться? — Тебе стоит пойти в полицию и показать свой чудесный ошейник. Опускает взгляд на синяки на шее, расцветающие с каждой секундой всё ярче. Его в который раз передергивает от отвращения и злости к посмевшему это сотворить уебку. — Я ни за что не пойду в полицию, и это не обсуждается. — Почему? — Потому что все копы — продажные ублюдки, для которых закон — не более, чем каракули на туалетной бумажке. Срать они на него хотели. — О, так значит ты у нас блюститель правопорядка, да? Его задевают слова Хвана, и вовсе не потому, что он коп. Хёнджин понятия не имеет, сколько сил полиция тратит на то, чтобы поймать хотя бы одного преступника, с учётом того, что выблядков в этом мире в миллионы раз больше, чем тех, кто обязан отвечать за их поимку. Парень несправедлив, но, возможно, у него имеются причины на то, чтобы так считать? И всё же Ли ощущает дискомфорт под рёбрами от мысли, что входит в число тех, кого сидящий напротив человек так искренне ненавидит. Его он тоже ненавидит, но иначе. Жгуче и яростно. Так кисло-сладко и остро. Что будет, когда Хван узнает, что его кормил блинчиками "ублюдок в законе"? Надеется, что их пути разойдутся до того момента. Всё же терять крохотное, но хоть какое-то доверие закатного мальчика не хочется. Его хочется укрепить, но Ли понятия не имеет как и возможно ли это?

***

— Что значит видеозапись испорчена? Минхо смотрит в янтарные глаза напротив, ощущая, как бешенство плавно подступает к грудной клетке. Хочется расхреначить эту сраную видеобудку вместе со всеми мониторами, которые абсолютно бесполезны. — Кто-то повредил плёнку и уничтожил резервные копии, — Чимин пожимает плечами. — Это было очевидно. Я ехал на место минут пятнадцать, за это время преступник замел следы и оставил нас с носом. — Я его из-под земли достану. Если эта тварь считает, что ей удалось отделаться от меня, то зря. — Скулы сводит, желваки ходят ходуном, пока Пак внимательно осматривает своего подчинённого. — Что у тебя с этим парнем? — Что? — Минхо забывает о собственной злости, изумленно хлопая ресницами. — О чем ты? — Ты реагируешь слишком остро, кажется, здесь есть место личному. — Я видел, как при мне душили человека, как ещё я должен реагировать? Может быть мне петь этому ушлепку дифирамбы? — Распаляется, испытывая глупую неловкость, словно пойманный за списыванием школьник. Проницательность Чимина выбешивает ещё сильнее. — Я понял, — кивает Пак, прищуриваясь. Не верит. Конечно же не верит, поэтому считает своим долгом напомнить. — Тебе нельзя заводить отношения внутри дела, тем более со школьником. Тем более, когда этот школьник Хван. — Что не так с этой семьёй? — Минхо впервые задумывается о том, что слишком много людей цепляются за их фамилию. Какие секреты за ней скрываются? — Это очень влиятельная семья в городе. Очень уважаемая, и связываться с ними себе дороже. Если Хван Соджун узнает, что его сын стал разменной пешкой в полицейских разборках, мы всем участком не соберём себе на погребение. — То есть, иными словами, он мафия? — Нет, но в какой-то степени даже хуже. Минхо присвистывает. Теперь фокус смещается в сторону семьи Хван. Значит, придётся поднапрячь Лию выяснить что-то ещё и о них. Где бы намутить ей ещё одно свидание с Хёнджином? Самого тут же передёргивает. Нет, пусть ищет себе другой член. — Между нами ничего нет, не беспокойся. Я лишь его оберегаю, чтобы не вляпался в ещё большие проблемы. Тем более он может быть замешан в нашем деле. — Хреново ты его оберегаешь, раз он сейчас не у тебя под носом. — Не волнуйся, он под надёжной защитой. Минхо делает максимально серьёзное выражение, подавляя внутренний смех. Под самой надёжной.

***

— Я тебя сейчас наизнанку выверну, говнила ты чёртов! Это первое, что слышит Минхо, заходя в огромный актовый зал. Громкое эхо отражается от стен, пока на середине сцены катается клубок из переплетенных тел и слышатся яростные шлепки. Они не переходят на кулаки, но пощечины довольно мощные. Ли даже вздрагивает. — Пошёл нахер, я тебя в рояле похороню, сволочь! — Вы двое, блять, разошлись! — Рёв Минхо разлетается ещё громче яростных воплей одноклассников, которые тут же откатываются в разные стороны, рассерженно пыхча и просверливая друг друга тяжёлыми взглядами. — Я сказал вам ждать меня здесь двадцать минут. Двадцать! Без попытки прибить друг друга, что вы тут же и устроили. — Он сказал, что я уебищно играю! — Обижено пыхтит Хан, размахивая рукой в сторону расслабленного хлеще буддиста в восточном храме Хвана. — Это не повод лезть друг на друга с кулаками. — Сказал тот, кто подрался с ним в первый же учебный день. — Джисон фыркает и вырывает воротник рубашки из цепкой хватки Минхо. — И вообще я ему просто по роже нашлепал ладошками. — Своими микроскопическими бельчачьими лапками. Даже не больно. — Хван закатывает глаза, несмотря на то что его лицо настолько же красное, как алые водопады волос, топорщившиеся в разные стороны. — Может, тогда с ноги? — Успокоились. Оба! — рявкает Минхо, вновь просачиваясь между ними, и перехватывает ногу Джисона, который уже замахивается для пинка. — Отпусти, Минхо! — Приходится прыгать на одной. — У нас через десять минут репетиция, я не хочу, чтобы вы позорили меня перед Ви. — Неужели влюбился? — Хёнджин театрально прикладывает ладонь к сердцу и округляет рот. — А нахрена здесь я? Не хочу участвовать в вашем ублюдском тройничке. — Вот именно! — поддакивает Хан. — Нахрена здесь он? — У нас совместный проект, помнишь? — Выразительно смотрит в кофейную радужку. — После репетиции идём готовиться. — Ах, точно. Вспомнил, геометрия, блять. — Придурок. — Что за проект? — уточняет Хан. — По истории. Тебя не было тогда, помнишь? Хван уселся со мной, и нам дали парный проект. — Фу, отстой. — Не то слово. — Побыстрее заканчивайте со своими свистоплясками. — Хван напоследок ставит Хану щелбан, пока Минхо перехватывает того, чтобы не успел ответить. — Как я мог дружить с этим придурком? — Джисон отправляет вопрос в космос, но так и не дожидается от вселенной ответа. Репетиция проходит относительно хорошо, если не брать в расчёт смешки Хёнджина, когда ребята отыгрывают свои роли. Минхо так и подмывает выставить его за дверь, но пока не поймали преступника, Хвана стоит держать в поле зрения. Хонджун, получивший роль Тибальта, объявляется к концу репетиции, оттарабанивает свою роль и уходит, посмотрев на Минхо, как на дерьмо прилипшее к подошве. Выскочка с раздутым самомнением, но тем не менее искренне любящий своего брата. Это очевидно из подслушанного диалога, в ходе которого Джун спрашивает, какого чёрта брат не появился ночью дома, на что тут же отправляется к этому самому чёрту. Минхо даже немного жаль парня, которого Хёнджин окатывает таким холодом, словно тот не его близнец вовсе. Хёнджин непредсказуем настолько, что иногда закрадывается мысль, что он психически нестабилен. Расстройство личности? Почему он ведёт себя так, словно у него нет семьи? И почему эта семья так отчаянно борется и цепляется за него? Из слов Чимина, да и поведения Хонджуна, очевидно, что они искренне хотят защитить его, только вот знают ли, что на самом деле защищать его необходимо от него же самого?

***

— Ты расплатишься за то, что сделал, — ледяной тон прогоняет мурашки по коже, заставляя зябко ежиться под стальным взглядом. — Г-господин, я не... Я н-не специально. Так п-получилось. — Стоящий на коленях, дрожащий и цепляющийся за гачину штанов. Жалкий. Мерзкий кусок дерьма. — Он мог погибнуть. Что из приказа "запугать" было непонятно? — Низко рычит, с презрением и отвращением смотря под ноги, где в пыли и грязи корчится подобие человека. — Я... Я перестарался. Простите, господин, — скулит и плачет, зная, какое наказание последует за оплошность. Оборачивается к стоящему в тени человеку, дожидающемуся отмашки, как охотничий пёс. Жажда крови сильна и губительна. И он разрешит абсолютно всё. — Ты знаешь, что делать. — Нет! — переходит на жалобный визг, подползая ближе, и утыкается носом в ботинки. — Нет! Господин! Я сделал всё, как вы просили! Умоляю! Тот в ответ лишь стряхивает с себя скулящий комок и уходит прочь. Ему совершенно плевать, что будет дальше. Виновник должен понести расплату, даже если цена этой расплаты — кровавые отметины вокруг горла. И даже смерть.