Позвони мне, когда упадёт солнце

Минхо застывает на месте, в полной растерянности наблюдая, как кулак Хёнджина с остервенением впечатывается в чужое лицо, превращая в окровавленную кашу. Он не останавливается, даже когда брыкающийся под ним парень не самой маленькой комплекции перестает сопротивляться, издавая лишь булькающие звуки и слабые хрипы. В Ли щёлкает, и он резко подбегает к куче на асфальте, отталкивая Хвана в сторону. Это удаётся не с первого раза, потому что тот рычит и продолжает расхреначивать чужую физиономию в непонятную субстанцию с разрушительной яростью. Минхо прикладывает значительно больше усилий, отрывая парня с багряными разводами на костяшках пальцев, сбитых в мясо. Тот врезается в ближайшую стену, сооударяясь с ней откинувшейся головой. Минхо осматривает распластанное тело перед собой, проверяя на наличие пульса. Удар в подушечки успокаивает, и он разворачивается к Хвану, который прилипает к стене, остекленевшим взглядом, полным обессиленной ненависти, смотря в лицо (если его ещё можно так назвать) лежащего перед ними парня. — И что это, мать твою, сейчас такое было? Минхо подходит ближе, разглядывая всё ещё бледное лицо, в котором такой коктейль из эмоций, что становится дурно. Он соткан из агрессии и губительной злости. Хван дёргается от мягкого прикосновения к руке и вновь устремляется к незнакомцу, намереваясь выбить из него остатки жизни. Минхо перехватывает Хёнджина поперёк талии, прижимая руки вдоль тела и крепко сдавливает, упираясь кроссовками в землю. — Отпусти, Минхо! — Хёнджин дёргается и извивается, пытаясь впечататься затылком в нос Ли, но тот вовремя уворачивается. — Успокойся! — шипит от резкой боли, когда Хван со всей силы наступает на ногу, но не отпускает. — Хёнджин, пожалуйста, приди в себя. Ты же реально его прибьешь, блять! — Я этого и хочу! — голос становится ниже на несколько октав, переходя в утробное рычание. — Хочешь сесть в тюрьму из-за какого-то ублюдка? Минхо абсолютно убеждён, что тот заслуживает подобное наказание, но не может позволить Хвану окончательно потерять себя и человечность. Сжимает сильнее, причиняя незначительную боль, в надежде хотя бы так привести в чувства. Не выходит. Его не слышат. Или не хотят слышать. Минхо разворачивается к стене, вновь отталкивает туда Хёнджина и придавливает лопатки локтем, скручивая запястья за спиной. Хван шоркается щекой по кирпичной кладке и шипит от боли, но продолжает сопротивляться. Он рвётся так, словно это последнее, что может сделать в жизни. Ли никогда не видел, чтобы человек так отчаянно хотел кого-то уничтожить. Это прогоняет неровный строй мурашек по коже. — Отпусти, иначе я прикончу и тебя! — Пытается пнуть в колено, но Минхо зажимает его ногу между своих, утыкаясь губами в ухо. — Не прикончишь. — Минхо, пожалуйста... — понимает, что угрозы бессмысленны, и переходит на мольбу. — Нет, я не позволю тебе, понял? — Ощущает нервную дрожь под губами, впитывая каждой клеткой чужое отчаяние. — Можешь попытаться забить и меня, но я всё равно не выпущу тебя. Хёнджин дрожит так сильно, что Ли приходится расслабить хватку, испугавшись, что это из-за сильного давления к твёрдой стене. И лишь через несколько мгновенний до него доходит, что Хван плачет. Да что за... Манипуляция? Минхо выглядывает из-за плеча, стараясь рассмотреть лицо в слабом свете уличного фонаря, но Хван прячется, утыкаясь лбом в стену. Его трясёт, как собаку в сорокоградусный мороз, и это что-то ломает внутри. Ли не привык видеть чужие слезы, как и собственные в зеркальной поверхности. Он не знает, как реагировать на подобные проявления эмоций, и кажется себе беспомощным и жалким. Хёнджин больше не вырывается, и Минхо разжимает руки. Парень продолжает упираться в стену, в попытке раствориться в ней, но чужие ладони ложатся на плечи, мягко разворачивая. В корично-кофейных глазах хрусталики соли и жалящей боли. Плещущаяся внутри ярость сплетается с горечью и потерянным страхом. Сердце сжимается и растворяется в чужой палитре чувств. Хван берет кисть и проводит собственным гневом, разбавленным тоской, по внутренней стороне сердца. Каждая камера приобретает свой оттенок, но все они далеки от тепла и света. Все они переливаются отчаянием и хронической усталостью. Минхо рассеянно смотрит в раскаленную радужку и теряется ещё сильнее, когда Хван опускается на жёсткий асфальт, врезаясь в него коленями. Низко опускает голову, а Ли осторожно отзеркаливает его позу, наблюдая, как крупные капли ударяются о чёрную поверхность, моментально впитываясь. Не знает, что сказать и как помочь, поэтому лишь осторожно обхватывает чужие запястья онемевшими ладонями, укладывая на собственные колени. Хёнджин судорожно цепляется в них окровавленными и сбитыми пальцами, пачкая брюки. Пробирается в душу. Минхо мягко касается подушечками дрожащего подбородка и вынуждает посмотреть в глаза. Его так сильно ранит боль Хвана, что нет сил выносить, но заставляет себя. Пробегается большими пальцами по острым скулам, стирая соль, и наклоняется ближе, оставляя тёплый поцелуй на том же месте. Хёнджин прикрывает глаза, пушистые ресницы дрожат, как и зацелованные ранее губы. Поцелуи Минхо ласковыми бабочками оглаживают кожу щёк, пока сердце выносит грудную клетку ненавистью и яростью. Ли пытается уравновесить каждое чувство внутри, но этим лишь сильнее выворачивает наизнанку. Притягивает ближе и прячет в тёплое одеяло из объятий. Разве можно быть таким? Хван ведь кричит, что прикончит, а он даёт очередную возможность для этого, взамен забирая боль. Нельзя быть таким. Но это ведь Минхо. Слишком хороший для кого-то вроде Хёнджина. Прижимает нежно и осторожно, как нечто хрупкое и невесомое, несмотря на то, что Хван незначительно меньше в комплекции. Он продолжает дрожать и оставлять на чёрной ткани футболки влажные следы. Ли позволяет. На самом деле он готов позволить Хёнджину всё, что угодно, лишь бы как-то облегчить боль, эпицентром которой тот является. Красноволосый источник проблем и сгусток удушающей скорби. Минхо видит это, даже зажмурившись. Чувствует на предплечье чужие короткие ногти, которыми Хван непроизвольно впивается в кожу, и ещё крепче притягивает к себе. Хёнджин морально уничтожен настолько, что позволяет себе короткий всхлип в чужую ключицу. Минхо зарывается пальцами в мягкую копну волос, дожидаясь, пока тот придёт в себя. Теряет бдительность, когда он отрывается от плеча и смотрит за спину, резко дергаясь. Ли едва успевает ухватиться за край футболки, когда парень устремляется вперёд, чтобы довести задуманное до конца. Жертва медленно убирается подальше, удерживаясь трясущимися руками за стену, и едва переставляет ноги, пока Минхо обхватывает пальцами тазовые кости Хёнджина, оттягивая на себя с такой силой, что тот не может устоять на ногах. Хван рычит и чертыхается, когда коп перекладывает ладони на талию, мощно вжимая спину в собственную грудную клетку, чтобы удержать. — Клешни, нахуй, убери! — Хёнджин пытается вырваться из рук Минхо, просверливая взглядом скрывающуюся за поворотом фигуру. — Успокойся, блять! — Минхо врезается подбородком в плечо, от чего тот болезненно шипит, но продолжает извиваться. — Он никуда не денется. — Ты слепой? Этот уебок уже сбежал по твоей милости, а мог бы проминать своим телом ближайшую сточную яму. — Я сказал, что он никуда не денется, прекрати дергаться, как припадочный. — Не денется, если ты отпустишь, и я отправлю его скорым поездом на тот свет. — Я посмотрел его бумажник, — устало отвечает Минхо, и Хван замирает. — Я знаю его имя и адрес. И если я сказал, что он никуда не денется, то так и есть. Понял? — Проще захуярить его сейчас, зачем ждать? Успокаивается, но недовольно оборачивается через плечо. На острых скулах до сих пор влага и кристалическая боль. За злостью слишком много убийственной горечи. — Что он сделал? Молчание. — Не скажешь, да? — Вздыхает, опуская подбородок на испещренное рисунками плечо, пока Хёнджин отворачивается. — Это связано с Феликсом? Хёнджин вздрагивает. Минхо жалеет, что вновь затронул эту тему. Кем бы ни был этот парень, он, очевидно, многое значил для Хвана. И значит до сих пор. Имеет ли это значение для Ли? Едва ли. Жалкая ложь в попытке успокоить странный дискомфорт в грудной клетке. — Ты ждёшь от меня ответы на свои вопросы, но не готов быть взаимным. — Я ничего от тебя не жду. — Хорошо, пусть так. — И никогда больше не произноси это имя. — Хёнджин всё ещё крепко стиснут в чужих руках, но не пытается выбраться. — Ты его любишь? Тело напрягается, и Ли практически жалеет, что решил поковыряться в занавешенной на тысячи замков душе. Израненной душе. Но продолжает сдирать маленькие пластыри оттуда, где должны быть швы из канатной верёвки. К сожалению, там бы не справился целый швейный комбинат, но Минхо срывает крошечные заплатки с зияющих дыр. — Он причинил Феликсу боль? Хёнджин застывает, сдавливая дрожащими пальцами чужие предплечья на собственной талии. Вопросы рвут, бьют, жгут и выворачивают, но Ли совершенно не знает, когда следует заткнуться. Вопросы крошат, давят и отравляют, но он ждёт ответы, не представляя сколько боли сам сейчас причиняет в попытке притронуться к прошлому, которое замуровано и забито гнилыми досками. Или понимает? — Что случилось, Хёнджин? — Заткнись. — Что ты сделаешь с ним, если я назову адрес? Ты подожжёшь дом или затыкаешь его ножом, м? — шепчет, пробираясь каждым словом под кожу, образуя гниющие язвы на теле. — Решил вершить правосудие? А что потом? Что будет, когда ты отомстишь? — Ты понятия не имеешь о чем говоришь. — Думаешь, что единственный в мире выбрал вместо жизни месть? — Усмехается, расслабляя хватку. — Она ещё никому не приносила освобождение или удовлетворение. За ней следует лишь пустота. Гребанная пустота, которую ты никак не сможешь заполнить. — Я и так пуст. Медленно сползает с чужих рук, сглатывая скопившуюся в горле слюну. Больно. Как же адски больно. — Пусто будет, когда отомстишь. — Минхо наблюдает, как Хван опускает подбородок на подогнутые колени, зарываясь пальцами в волосы. — Я не знаю, что произошло, и что сделал этот парень, но ты не такой, Хёнджин. Ты не убийца. — Откуда тебе знать, какой я? — голос сухой и безжизненный, подстать носителю. — Думаешь, если потерся членом об мою задницу, то изучил меня? — Твой защитный механизм — агрессия, но ты направляешь её не на тех людей. Минхо закусывает губу. Безумно хочется пробраться внутрь чужой черепной коробки и тем самым разложить по полочкам всё внутри собственной. Хочется, но нельзя. Чем сильнее давление, тем яростней Хван защищается. Защищает свои тайны, свою боль и своё бесконечное одиночество. Одиночество Минхо же пожимает плечами и протягивает мягкий плед, заворачивая в него хозяина, который на мгновение мог предположить, что справится с ним. Не справится. История в двадцать два года тому доказательство. Одиночество всегда сильнее. Одиночество — его дом. Но Минхо до пелены перед глазами хочется дом из горького виски в радужке и вишневого латте в поцелуях. Хочется дом у подножия вулкана, от которого остался только пепел. — Отвези меня домой, — выдавливает через силу Хёнджин. — Уверен, что это безопасно? — Минхо всё ещё держит в голове факт попытки удушения. — Мне насрать. — А мне нет. Медленно поднимается с колен и протягивает ладонь. Хёнджин поднимает голову, разглядывая парня перед собой. Волосы Минхо взлохмачены его руками, ярко-розовые губы припухли от его поцелуев, а на ключицах, прячась под тонкой тканью футболки, алеют его следы страсти. В Ли сейчас так много от него, что хочется рассмеяться. Только вот ни капли не смешно. Он проталкивает в глотку прилипчивую заботу, от которой, к собственному стыду, не хочется избавляться. Разум шепчет, что она лишняя, бессмысленная и ненужная, но душа сворачивается в пушистого котёнка от внимательного взгляда и плещущейся в нём искренности. Беспечно хочет на руки, чтобы мягко урчать и чувствовать себя в безопасности. Минхо напоминает выкованный в дьявольском огне меч, способный без раздумий ранить или же защитить. Хёнджин ждёт нападения и очередной вспышки боли от удара по старым ранам, но Ли выбирает иной путь, в который раз оказываясь на его стороне. Всегда на его стороне. Даже когда Хван ведёт себя как заебанный жизнью кусок дерьма. И какого черта Минхо пытается найти в куче грязи крошечный комочек золота, промывая собственным светом? Галактики внутри радужки продолжают сиять ослепительно ярко. Сетчатку прожигает, как и скорчившуюся душу. Отвыкшую. Он ведь умер несколько лет назад, тогда почему с Минхо по-глупому хочется быть живым? — Почему тебе не наплевать? — Искренне не понимает. — Надеюсь, ты не думаешь, что если мы целовались, то это что-то значит. Задевает за живое, потому что Хёнджин озвучивает то, о чем Минхо думать совершенно не хочет. Он бы предпочёл игнорировать наличие собственных чувств, потому что сам не до конца разобрался в их природе, да и Хвану они, очевидно, нахрен не сдались. Просто поцелуи. И совсем не важно, что целовал так, словно на Ли вывешана табличка "кислород". Совсем не важно, что обнимал так, словно пытался вобрать себе под эпителий, сделав второй кожей. Совсем не важно, что в эти моменты Минхо видел в нём такое количество огня, что хватило бы спалить весь Земной шар. — Не значит. Соглашается. Становиться заложником собственных чувств не в его интересах, даже с учётом того, что уже по рукам и ногам крепко связан с кем-то до безумия неправильным. Соглашается, несмотря на то что любой выкуп не поможет выбраться из лабиринта собственных чувств. Соглашается, отрывая от гортани слова с кровавым привкусом разочарования. — Вставай, я отвезу тебя домой. Хёнджин игнорирует протянутую ладонь и тяжело поднимается на ноги. Они плетутся к машине, пока Минхо прокручивает в голове события прошедшего вечера. Легче не становится. Абсолютная аппатия наваливается на плечи и давит. Давит так сильно, что хочется проломить коленями асфальт и навсегда врасти в него. Он оставляет Хёнджина на пороге дома и молча уходит прочь. На сегодня хватит попыток спасения утопающих в собственном болоте. Нелепо, с учётом того, что уже застрял в нём по самое горло.

***

Ключ не попадает в скважину с первого раза. Хёнджин глупо хихикает, утыкаясь лбом в дверь. Вдох-выдох. Это тяжелее, чем представлялось — быть равнодушно-холодным к тому, кто взрывает под кожей оглушительные фейерверки. К тому, кого нравится целовать до искр перед глазами. К тому, кто заставляет чувствовать что-то помимо обезображенной и разрушительной боли. Дверь, над которой Хван издевается уже несколько минут, резко распахивается, и на пороге замирает его точная копия. Копия, но со звёздной ночью в волосах вместо пламенного заката. Хонджун испуганно осматривает брата на наличие повреждений, а затем сгребает в тёплые объятия. Его халат пахнет свежим кондиционером, а чуть влажные после душа волосы щекочут нос. На них яблочный шампунь с мягкими нотками каштана. Хёнджин на грани истерики — два в одном: его солёно-карамельное прошлое и металлически-шоколадное настоящее. — Я так рад, что ты в порядке, — голос Джуна дрожит, он утягивает брата в дом, закрывая за ними дверь. — Весь холодный. — Оглаживает тёплыми руками плечи в попытке согреть. — Я заварю тебе чай. — Не нужно. — Это не вопрос, Джинни, — строго, вынуждая закатить глаза. — Я сейчас. Не забывает набросить на ссутулившиеся плечи мягкий бежево-черный плед, перед тем как проследовать на кухню. Чайник закипает быстро, пока Хёнджин подгибает под себя ноги, укутываясь до головы. Холодно. И больно. До сих пор. В каждой клеточке тела. И ещё больнее от мысли, что никогда не отпустит. Кажется, даже после смерти останется фантомом где-то внутри мёртвого сердца. — Держи. — Хонджун протягивает кружку, в тёмной радужке проскальзывает отчаянное волнение и забота. — С мелиссой. — Лучше с ядом. — Не смешно. — А я и не шутил. — Где ты был? — Парень садится напротив в кресло, заранее зная, что брат не ответит. Никогда не делится. И это душит. — Не думаю, что тебе стоит знать. — Я твой брат. Почему ты ведёшь себя так, словно я ничерта для тебя не значу? — голос Хонджуна чуть подрагивает от обиды и непонимания. — Я был в клубе. Всё? Тебе стало легче? — Мне станет легче, когда я почувствую, что тебе не насрать. Или что тебе лучше. Что мне сделать, чтобы тебе стало лучше? — Сползает с кресла и опускается рядом у дивана, заглядывая в глаза в попытке считать в них хоть что-то. — Тебе ничего не нужно делать. Я в порядке. Ложь врезается в сознание Хонджуна с тупой болью. Он закрылся. Снова закрылся. Тем не менее близнец молча берет окровавленные руки в ладони и осторожно обрабатывает их принесенной заранее перекисью. Хёнджин не отводит взгляд, грея свободную ладонь обжигающей керамикой. Сердце по-прежнему покрыто толстой корочкой льда. Его никак не выходит согреть. Хонджун аккуратно дует на перебитые и окровавленные костяшки. Сдувает боль с изувеченной кожи, но она вцепляется когтями в лёгкие, мешая дышать. — Я всегда буду рядом, ты ведь знаешь? — Опускает голову на чужое колено. — Я люблю тебя. Хёнджин рассматривает практически черную радужку перед собой и злится. Злится на себя из-за того, что продолжает причинять боль человеку, который его искренне любит. Что мешает сказать в ответ то же самое? Барьер из всеобъемлющей боли. Ему страшно признаваться даже брату, потому что в конечном итоге все, кто ему дороги, уходят. Все. Но он не хочет, чтобы и Хонджун стал одним из этих людей. Поэтому молчит, наблюдая, как тоска заполняет всё внутри чужих глаз. — Я устал и хочу спать. Джун отстраняется, заправляя тёмную прядь волос за ухо. Хёнджин следит за этим действием и до безобразия хочет стать таким же — способным чувствовать без страха, что это отнимут и уничтожат. Жжёт под диафрагмой — он сам сейчас отнимает и уничтожает то, что брат к нему чувствует. Жалость накрывает с головой. И вовсе не к себе. Хонджун закусывает пухлую губу и молча забирает из промерзших пальцев горячую керамику. Крепче кутается в халат, провожая взглядом на второй этаж сгорбленную фигуру. Хочется запустить кружку в потухший камин. Сдерживается. Но слезы сдержать не выходит. Опускается на диван и утыкается лбом в дрожащие ладони, пачкая руки хрустальной солью. Хёнджин закрывает за собой дверь комнаты и упирается в неё лопатками, соскальзывая вниз. Плакать хочется, но уже нет сил. Он чувствует за спиной — где-то на первом этаже в гостиной — безмолвный плач брата, который каждой клеткой души привязан и отчаянно цепляется за любую попытку быть рядом или помочь. Но ему не нужна помощь. Ему нужна месть. И забвение. Хёнджин встаёт на цыпочки, пытаясь найти на шкафу аккуратно свёрнутый холст, а затем вновь опускается на пол. Разворачивает онемевшими пальцами и в очередной раз запускает меж рёбер боль. Она деловито проходится подошвами по внутренностям, осматриваясь. Чувствует себя как дома. С рисунка на него взирают большие солёно-карамельные глаза с мягкими лучиками света вокруг от сияющей ярче солнца улыбки. Хёнджин наклоняется, утыкаясь щекой в бледные острые ключицы, и бессвязно шепчет слова. Они собираются в мольбу о прощении, бессознательную тоску и обещания. Помнить. Любить. Отомстить. Последнее сейчас хочется больше всего остального, ведь спустя столько времени есть шанс. Не замечает, как одинокая капля пробирается через переносицу и падает на веснушчатую щеку с рисунка. Солнце на белом холсте бумаги плачет вместе с ним. Оплакивает светлую душу, в которую прокрадывается тьма. Ему негде брать свет, ведь все яркие краски он отдал теплу из маленьких созвездий.

***

— Ты мой напарник, забыл? — Минхо наблюдает, как Чонгук размашистыми шагами расхаживает по кабинету, рискуя снести урну, стол и самого Ли. — И это означает, что я обязан следить за каким-то кудрявым чепушилой? Я против! — Ну, пожалуйся Чимину. — Пожимает плечами. — По старой дружбе снимет тебя с должности моего напарника. А если нет, то сделай для дела хотя бы такую малость. В силах? — У меня были дела. — Клеить старшекурсниц и дрочить на своё отражение в зеркале? Можешь перенести. — Минхо видит, как на чужом лице ходят желваки, и довольно улыбается. — По-твоему это дохуя смешно? — Я не шутил. — Минхо вертится на стуле, поглядывая на часы. — Через час у Чана заканчивается занятие в музыкалке, мне нужно проследить за этим парнем, но и за Ви тоже. Я не могу разорваться, и тут как раз ты приходишь на помощь. — Прям рвусь, хрен удержите, — огрызается и закатывает глаза. — Мы и не станем пытаться. Слушай, Пак постоянно говорит о том, как важно это дело, но оставляет меня без капли ресурсов, вверяя в напарники идиотину вроде тебя. — Замечает свирепый взгляд и поднимает ладони вверх. — Без обид. — Да какие там обиды, — ядовито улыбается, подходя ближе и склоняясь над Ли. — Я просто просуну тебе в ноздри высоковольтные провода и включу на полную мощность. — А ты любитель острых ощущений, я посмотрю! — Минхо присвистывает, размазывая по губам ухмылочку. — Давай фото и сраные координаты патлатого наркобарыги. — Так быстро сдался? А как же великие дела по многочасовой укладке причёски и прокачиванию груди, чтобы девчонки завидовали? — Решил что их зависти твоим ляшкам будет вполне достаточно. — В итоге завидуешь сам. — Минхо опускает ладони на собственные бедра и чуть сжимает, наблюдая за взглядом Чона, проскользившим туда же. — Если хочешь, можешь прикоснуться к прекрасному, я даже не против. — Мои не хуже, можешь удостовериться. — Это самый гейский разговор из всех, что я слышал. — Из горла Ли вырывается грудной смех, пока Чонгук разглядывает его лицо с самым кровожадным выражением в мире. — Уверен, что все эти укладки для девчонок из отдела по внутренней безопасности? — Нет, ты что... — Чонгук склоняется ещё ниже, вынуждая Минхо чуть вжаться в спинку кресла. — Это всё ради тебя. Так хочется, чтобы ты сжал своими сильными руками мои мускулы и... — Кажется, Чон закатил глаза? С видом крайнего наслаждения. А затем опустил татуированную ладонь на чужое колено, поднимаясь вверх. Минхо сглотнул и замер. — И? — И вытрахал из меня душу прямо на этом столе, — заканчивает мысль, отчего Ли слишком сильно отклоняется назад и едва не переворачивает стул. — Блять, Чонгук! — Повёлся? Спрячь стояк и покажи мне всё необходимое. Стояк? Для того, чтобы поднять его член, нужно быть более сломленным, безбашенным и вплетать в волосы малиновые закаты. Нужно иметь вишню в поцелуях и корицу под пушистыми ресницами. А ещё измятое сердце и сверкающую всеми отблесками радуги душу, хоть и покрытую плотным слоем пыли и копоти. Красотой — а Чон, несомненно, был пленительно красив — невозможно разжечь его интерес и страсть. Необходимо попробовать на вкус въедающуюся в артерии боль, чтобы хоть что-то почувствовать. — Может всё же посмотришь? А то слишком высокого мнения о себе и своей притягательности. Хочу развеять твою уверенность. — Боюсь, если я взгляну, меня стошнит прямо на тебя. Спасибо, но обед был слишком вкусным, чтобы им пожертвовать. — Смотрит на экран телефона, куда Ли уже отправил фото Тэхена и место, где он сейчас находится. — Академия искусств? Да ты издеваешься? — Наш торгаш — человек тонкой душевной организации и, несомненно, очень талантлив. — Молись, чтобы я не утопил его в чёртовом лебединном озере. И тебя заодно. — Смотри, не утони в его глазах, — напутствует Минхо. — В отличие от моих бёдер, они всегда смотрят в душу. Провожает взглядом подкаченную спину в лёгкой вельветовой рубашке, закусывая губу. Его же душа ютится под пристальным взглядом совершенно других глаз, пропитанных ядовитой ненавистью и плавящей страстью в купе с мучительной болью.

***

Чан задерживается на двадцать минут, и Ли начинает нервничать. Практически все ребята уже покинули музыкальную школу, но блондин всё ещё не показывался. Рассеянно стучит пальцами по рулю, гипнотизируя взглядом входные двери. Где же ты, улыбашкин? Спустя ещё десять минут Бан наконец-то показывается, но с ним что-то явно не так. Минхо прищуривается и пробегает цепким взглядом по подтянутой фигуре. Останавливается на ногах, отмечая, что тот слегка хромает на левую и озирается по сторонам. Пройдя десяток шагов, Крис опускается на ступени и утыкается лбом в подогнутые колени. На побледневшем, но всё ещё прекрасном лице ютится яркая и обжигающая боль. Он морщится и разминает суставы, пробегаясь пальцами по икрам и бедру. Минхо хочет как-то помочь, когда тот еле поднимается, но остаётся на месте — проследить и ничего больше. Он не должен вмешиваться. Но вся убеждённость испаряется, когда Чан едва не падает на асфальт, в последний момент успевая ухватиться за перила. К чёрту! Коп оставляет машину позади и быстро движется по направлению к парню, который вновь опускается на последнюю ступеньку, стискивая зубы практически до хруста. — Чан? Вздрагивает, приподнимая голову, когда Ли окликает. Растерянный взгляд мечется по лицу одноклассника. Он явно удивлён встретить здесь кого-то из знакомых. — Ты в порядке? — Да, я... — Сконфуженно пытается подняться, опираясь на здоровую ногу. — Позволь помочь? — Ли в секунду оказывается рядом, подставляя собственное плечо, в которое Бан тут же вцеплятся крепкими пальцами. — Что с тобой? Сильно больно? — Все не так плохо, как выглядит, честно. — Морщится и шипит, но всё равно пытается казаться сильным и не вываливать собственные проблемы. — Давно это случилось? — Да нет. Потянул, наверное. Минхо чувствует ложь и внутренне усмехается. Круговорот лжецов в природе лишь увеличивается с каждым днем. — Я же вижу, что это не так. — Доводит до ближайшей скамейки, осторожно помогая сесть. — Травма серьёзная. Очевидно. — Минхо... — Закусывает губу, тяжело вдыхая прохладный осенний воздух. — Я не хочу взваливать на тебя свои проблемы. Пожалуйста, прими мои слова, и давай закроем тему. — Не хочется лезть, но с этим нужно что-то делать. С этим можно что-то сделать? — С надеждой вглядывается в тёплую радужку, завернутую в мягкий душевный свет. Его глаза такие искренние. — Операция? — Да, операция, — горько усмехается. — Ты стоишь в очереди? Видит горечь внутри медовых глаз, и тут до Ли наконец-то доходит. Никакой операции нет и не будет. Судя по внешнему виду, Чан не относится к тем, у кого есть лишние деньги. Он не выглядит, как голодранец, но при этом, очевидно, не купается в роскоши. Простой во всех отношениях, несмотря на то что до невозможности добрый и напоминает плюшевого мишку своей теплотой и мягкостью. Сердце сводит от жалостливой грусти, а пазл в голове складывается. Чан обратился к Ви не из-за ебучего пристрастия к наркотикам, так он притупляет ежесекундную боль. Внезапное желание обнять зудит на кончиках пальцев, но Минхо сдерживает себя. Они ничерта друг о друге не знают, но его боль тоже хочется забрать. Ли — чёртов болеприёмник всех вокруг. И всегда им будет. Только его личная останется уродливыми шрамами вдоль поясницы. Навечно. — Прости. Чан опускает широкую ладонь на тыльную сторону запястья, мягко улыбаясь. — Всё в порядке. Можешь... — осекается. — Никто в школе не знает, я не хотел бы... — Конечно. Я никому не скажу. Кивает, и Чан благодарен, что его сочувствие не режет по внутренностям, пачкая жалостью. Минхо искренне жаль, но его самого никто и никогда не жалел. Поэтому совершенно не умеет показывать эту эмоцию, да и Чану она ни к чему, поэтому дарит лишь понимание и молчание. — Тебя довезти до дома? — Если тебе не трудно. — Ямочки на щеках загораются и растворяются в чернильной тоске. — Ты вовсе не обязан. — Всё хорошо, не переживай. Высадив Чана напротив дома, Минхо опускает голову на руль и тяжело выдыхает. Город пропитан чужой болью, отчаянием и одиночеством. И как среди всего этого найти что-то светлое? Стимул жить меркнет, но так искренне хочется спасти кого-то в безразличном к людским страданиям мире. Если не себя, то хотя бы мальчика с закатами в волосах или тёплого белокурого мишку. Телефон вибрирует, и Минхо нехотя тянется к нему, разглядывая на дисплее имя Чонгука. — Так быстро успел соскучиться? — усмехается, но замолкает, когда слышит по ту сторону тяжёлое хриплое дыхание. — Гук? — Минхо, я... Блять... Минхо, пожалуйста, приезжай сюда. Я... Кажется... кажется, я убил его.