Позвони мне, когда упадёт солнце

Минхо был настолько зол, что едва не порвал собственное бельё, яростно натягивая на ноющее тело. Пришлось двадцать минут простоять под холодной водой, чтобы остыть и привести мысли в порядок. Те самые мысли, что неумолимо и бессовестно возвращались к припухшим бледно-розовым губам, вытворяющим с ним даже по меркам ада ужасающие вещи. Ладно, это было не так страшно, как он пытался себе внушить, если, конечно, не брать в расчёт то, как Хван с ним в итоге обошёлся. Пробить голову о кафельную стену не казалось таким уж бредом, пока тело было во власти крупной дрожи от ощущений, который Минхо не испытывал уже давно. На самом деле, он едва ли кого-то хотел настолько сильно, даже будучи подростком. Списывать подобные эмоции на что-то большее, чем возбуждение, Ли не хотел. "Ничего не значит" — въелось в сознание и не отпускало, курсируя по напряжённым нейронам. Ни-че-го. Тогда что это, блять, сейчас было? Закинув футбольную форму в сумку, Минхо наконец-то покидает душевую, дождавшись, пока результаты трудов Хёнджина сойдут на нет. Сходит, к слову, до раздражающего медленно. Поэтому первое, что он слышит на выходе: — Так долго, — плутоватая улыбка проскальзывает по полным губам, всё ещё припухшим и искусанным. — Случилась заминка? Он. Его. Прикончит. А сейчас будет игнорировать, пока тот не начнёт сомневаться в собственном существовании из-за затянувшегося молчания со стороны Ли. Этот план кажется идеальным, с учётом того, что разговаривать с Хваном хочется примерно так же, как любоваться брачными играми обезьян, то есть — абсолютно нет. — Заедем к тебе, если хочешь переодеться? Хёнджин поправляет тёмные волосы, заколотые на затылке, и улыбается широко и открыто. От того, насколько у него яркая и очаровательная улыбка, Минхо хочется вскрыть собственный череп, чтобы вырвать этот образ оттуда. Но... Запомнит. Обязательно. Каждую черту. Минхо смотрит сквозь него и проходит мимо. Губы Хвана продолжает терзать неприкрытая и отчаянная радость. Они квиты. И теперь Ли чувствует то же, что и он после откровенного издевательства на кожаном диване клуба. С учётом того, что даже при всем желании у Хёнджина не возникнет мысли подложить его после этого под кого-то из своих друзей или же знакомых. Даже забавно, ведь друзей вовсе нет, а знакомые... Одна мысль о прикосновении чужих рук или губ к Минхо сносит и без того поехавшую крышу. Хван скорее удавится, чем позволит этому случиться. Собственничество и ревность рассиживаются внутри грудной клетки и укоризненно качают головой, точа ножи. Они уже вписали его в лист с оглавлением "ни за что и никому" и тыкают в лицо этим списком в один пункт жирным шрифтом "Ли Минхо". С учётом того, что он никогда об этом не скажет. Будет погибать внутри от разъедающих чувств, но никогда не позволит кому-то увидеть истину за фальшивой улыбкой. — Не хочешь высушиться? — Хёнджин разглядывает спутанные влажные пряди и на мгновение подвисает. Отставить любование. — Октябрь — не самое удачное время для мокрой прогулки. На самом деле он действительно волнуется. Не хочет, чтобы Ли заболел, особенно из-за него. Поэтому ловит за предплечье, когда тот пытается покинуть раздевалку. — Минхо, я не шучу, тебе стоит высушить волосы. — А тебе стоит убрать руки, — шипит, опуская огненный взгляд на крепко сжатые пальцы. — Пока они у тебя ещё есть. — Неужели ты злишься? — Продолжает ухмыляться, отчего желание запихнуть его в один из шкафчиков и сбросить на дно реки становится необъятным. — Что я такого сделал? Что он такого сделал? Минхо хочет впечататься лбом в стену, чтобы хоть как-то сдержать злость и раздражение. Иначе на одного Хвана в этом городе станет меньше. — Всего лишь поставил тебя на своё место, — пожимает плечами, заглядывая прямо в глаза. — Не припомню, чтобы я тебе отсасывал. Ли выдергивает руку, на секунду смутившись от собственных слов. Живое воображение играет злую шутку, и хочется вернуться в душ ещё на двадцать минут, чтобы вымыть из него неуместные образы. — Не волнуйся, ещё предоставится возможность. Хван подмигивает, а Минхо осматривает помещение на наличие колющих предметов, чтобы выколоть ему глаза. Пальцы — тоже неплохой вариант. — Если твой член однажды окажется между моих зубов, чего никогда не случится, то можешь смело с ним попрощаться. Я пущу их в действие. — Пиранья похотливая. — Лицо Хвана трещит по швам от улыбки, а мозги Минхо — от желания выбить то, из чего она состоит. Все зубы до последнего. Ли уже даже не пытается отрицать случившееся, но позволить этому повториться снова не может. Хочет, конечно же. Нужно быть полностью кастрированным, чтобы не хотеть Хван Хёнджина. Но запрещает себе даже думать в этом направлении. А мысли успешно огибают все препятствия и возвращаются туда, откуда пришли. Натуральная пытка. Особенно когда источник её стоит перед ним и внимательно разглядывает с ног до головы. Не хватает микроскопа и ножа для препарирования, чтобы Минхо и в самом деле стал подопытным кроликом. — Приведи себя в порядок, и можем ехать в место вручения очередного подарка. — Мне хватило последнего, я никуда с тобой не поеду. — Минхо отворачивается и протирает волосы полотенцем, выискивая в сумке расчёску. — Хреновый из тебя Санта Клаус. — Лучший подарок — это подарок, сделанный своими губами, ты не знал? — Да, поэтому сделай самый лучший — сомкни их и заткнись, нахуй. Минхо зол, и это бесконечно радует Хёнджина. Если забыть о том, что остановиться оказалось не так просто, как он себе представлял. Было болезненно и тяжело, вслушиваясь в хриплые стоны, доводящие до состояния лёгкой эйфории. Касаться Ли было приятно. Враньё. Касаться его — необходимо. Каждого участка кожи и души. Каждого сантиметра сознания и тела. Каждого удара сердца под пылающей грудной клеткой. Его хотелось ввести под кожный покров и навечно оставить внутри. Но месть всегда в приоритете. Поэтому Хёнджин заглушил рёв разума и оставил Минхо где-то на пороге собственного организма, погибая в то же мгновение. Ли был крепким фундаментом, способным удержать внутреннее равновесие, и без него Хван отчаянно рассыпался. Всё ещё не способный признать поражение. Иронично. — Ладно, — Хёнджин продолжает натягивать на лицо беспечную улыбку, словно абсолютно ничего не произошло. — Если ты такой беспомощный, я всё сделаю сам. Минхо дёргается из-за шума за спиной от включённого фена, а затем ощущает мягкое тепло на затылке. Хёнджин улыбается от мелькнувшего в сознании сравнения с найденным у мусорных баков котёнком, который после купания пытался спрятаться как можно дальше от гудящего приспособления в руках. Трогательно. И по-дурацки щемяще под сердцем. Он ненавидит это ощущение, потому что оно кажется таким позабыто знакомым, что сгибает пополам. — Не дёргайся ты так, я не оружие на тебя наставил. Аккуратно забирается пальцами в непослушные пряди, укладывая под струи тёплого воздуха. Минхо прикрывает глаза, жалея, что это не пистолет. Не так тяжело принять пулю в затылок, чем чужую беспечную заботу. Заботу, которую безумно хочется чувствовать, но которой он боится. Ведь Хван так же легко может отнять её, как и предложить. И если физическую отстраненность Минхо был в состоянии пережить, то с душевной всё обстояло куда трагичнее. Обрезая нить, проложенную между их сердцами, Хван рисковал навсегда лишить его любого желания что-либо чувствовать. — У тебя очень мягкие волосы. — Прикасается к тёмному шёлку, игнорируя импульсы тепла по всему телу от доставучей нежности. Скройся. — У тебя очень грубое сердце. Правда. До ахуения болезненная, но правда. — Ты ведь знаешь, почему я это сделал? — Твоим рандомным действиям разве есть причины? — Минхо закусывает губу, когда прохладные подушечки пальцев спускаются на шею и трепетно оглаживают. Хочется раствориться. — Ты сделал мне больно. Минхо пытается сложить пазл из колейдоскопа событий, в попытке найти объяснение таким действиям. Что могло задеть его настолько? Единственное, что приходит в голову — произошедшее с ними в клубе. Именно тогда Ли повёл себя примерно так же, как Хёнджин — заставил почувствовать собственный интерес, а затем сбросил с небес на землю. Но, в любом случае, поступок Хвана был куда более мерзким, с учётом того, что на тот момент между ними абсолютно ничего не было, а сейчас... Сейчас он до гребанного помешательства был намертво привязан к человеку, всегда выбирающему месть. — И ты не нашёл ничего лучше, чем заставить меня чувствовать себя использованным? — Сглатывает, когда мягкие губы замирают над ухом, а горячее дыхание обжигает кожу скул. — Я рад, что ты это почувствовал. Отстраняется и выдыхает, придушивая совесть, требующую вымаливать прощение. Хёнджин знает, что у любого поступка есть цена, и абсолютно уверен, что у этого будет губительно высока. Надеется, что его сердца хватит для этой боли, чтобы расплатиться.

***

— Ты не можешь установить маячок на телефон моего сотрудника. Это непозволительно, Чонин. — Начертить мишень на груди своего сотрудника, значит, позволительно? Как ты мог додуматься, что парень, который никогда раньше не вёл даже банального дела, будет отличным вариантом для раскрытия самого сложного и опасного за всю историю вашего участка? О чем ты думал, Чимин? — Я думал о том, что он не ребёнок, которого нужно опекать, а взрослый полицейский, который в состоянии сделать что-то действительно стоящее. — Мужчина склоняет голову, рассматривая Чонина, вышагивающего из одного угла кабинета в другой. — Я вижу его потенциал. — Станет ли это оправданием для твоей совести, когда его будут хоронить в закрытом гробу? — Останавливается, поджимая губы. — Ты настолько в него не веришь? — Я настолько за него боюсь. — Видит в медовых глазах напротив горькое сожаление, вперемешку с пониманием. — И не смотри так. — Всё ещё любишь, не так ли? — Переплетает пальцы. Усталость на лице не скрыть ни за каким гримом. — Ты ведь прекрасно знаешь. — Когда ты скажешь ему? — Пытается найти в горькой радужке напротив ответ и уныло опускает плечи, когда осознаёт ещё до озвучивания. — Никогда. Он должен двигаться дальше без мысли, что всё могло быть иначе. — Жестоко. Я бы хотел знать. — Для него я гребанный предатель, уничтоживший всё хорошее ради перепиха на одну ночь. Пусть так и остаётся. — Но ведь это не так. Правда... — хочет продолжить, но Ян перебивает, отрезая. — Правда в том, что, даже зная конечный исход, я бы оставил всё, как есть. Вспоминая то, через что мне пришлось пройти, я... — сбивается, потирая чуть дрожащие ладони. — Я не позволил бы себе втянуть в это ещё и его. — А если он тоже тебя всё ещё любит? — Использует последний аргумент, который разбивается об идентично разрушенную улыбку. — Не любит. Больше нет.

***

— Может, хотя бы сделаешь вид, что в радостном предвкушении от происходящего? — Хёнджин перебирает пальцами по рулю и опускает взгляд на Минхо, смотрящего в окно. Молчание. Он непривычно тихий весь путь, но Хван рад, что хотя бы сел в машину, а не переехал собственной. Это уже прогресс, учитывая совершенный поступок. — Уверен, что тебе понравится. Пытается втянуть в разговор, потому как напряжение между ними начинает действовать на нервы. А их и без этого кот наплакал. Только вот Хван не хочет, чтобы и его кот плакал. Он хочет мягкое мурчание в шею и трепещущее тепло под сердцем. А ещё — видеть в кошачьих глазах галактики, сияющие для него. Но, кажется, в погоне за нелепой местью не учёл, что они могут погаснуть. Минхо отворачивается, чтобы Хван не видел, что они всё ещё полыхают, сталкиваясь орбитами и взрываясь. Не хочет придавать уверенность, что любые дерьмовые поступки безнаказанно могут сойти с рук. Хёнджин переступает все допустимые черты и делает вид, что их и нет вовсе. Минхо так не умеет. Он чётко различает грани, несмотря на то что иногда тоже допускает ошибки. Но Хван совершает их с поразительным постоянством, целенаправленно превращая тепло между ними в лютый холод. Всегда. Минхо скапливает это тепло на подушечках пальцев и подносит к замороженному сердцу, чтобы в итоге обжечься его льдом, выгорая до тла. Кажется, каждый раз, когда возникает мысль довериться, переключатель в мозгах Хёнджина даёт сбой и не позволяет выйти из режима агрессивной защиты своего внутреннего одиночества. Дверь заблокирована и забита, замуровывает внутри. Он боится позволить себе чувствовать, автоматически перекладывая собственные страхи на других. Минхо же больше не страшно. Он готов довериться, но не позволить вытирать об себя ноги. Гордость не разрешает. Но что тогда Ли делает в его машине в данный момент? Эта мысль не отпускает. В идеале он уже должен быть дома, поедая остывшую пиццу под надоевшие телепередачи, в который раз убеждаясь, что день его рождения — обычный день в году, но с самыми дерьмовыми воспоминаниями. По-дурацки хочется довериться снова, даже если в итоге сердце придётся сдать в утиль. — Минхо? Молчание. — У вас там со стеклом момент уединения или что? Не оставь разводы только. — Хван хрустит шеей, перестраиваясь на другую полосу. — Если хочешь нарисовать на нём сердечко или послать меня нахуй, тоже рекомендую отложить идею. Будешь протирать потом. Молчание. — Если разглядываешь своё отражение, то можешь успокоиться, ты выглядишь как всегда прекрасно. Закусывает щеку. Это было лишним. Плечи Минхо напрягаются, и Хенджин гадает, какая эмоция сейчас блуждает на красивом лице. Надеется, что улыбка. Ли контролирует собственную мимику, но не может сдержать невесомого трепета бабочек под рёбрами. Глупые создания, падкие на приятные слова. Он не растечётся в лужицу из-за лести, которая абсолютно никак не вяжется с отвратительными поступками. — И я не вру, — Хван продолжает, не в состоянии сдержать язык за зубами. Если честно, никогда этого не умел. — Ты даже в мешке из-под картошки будешь хорош. Бесит, знаешь? Минхо утыкается лбом в стекло и тяжело выдыхает сквозь сжатый чужими словами воздух в горле. Всё, что сейчас необходимо — это немного тишины. Зря, конечно, он выбрал для этого находиться в машине с человеком, которого хочется заткнуть поцелуем. И даже кипящая в каждой клеточке злость не может изменить столь очевидный факт. Хван необходим ему даже после того, как признался в преднамеренном нанесении удовольствия. Это преступление нельзя простить, но Минхо готов выпустить его по условно досрочному, если поклянется сделать так ещё не единожды. Он мазохист или просто идиот? — У тебя очаровательный смех. Никак не может заткнуться, вгоняя Ли в краску каждым последующим словом. Он даже рад, что на улице наступили сумерки, и в полумраке не видно пунцовых щёк. — У тебя потрясающе яркие глаза и до ахуения длинные ресницы. Боже, он вообще намерен замолчать? — А ещё этот скульптурный нос с милой родинкой. — Слова беспрепятственно срываются с языка, и он впервые не жалеет о том, что говорит. Потому что это правда, и она не приносит боли. Никому из них. — Мне хочется его укусить. Минхо оборачивается, удивлённо вскидывая брови. Неужели он успел напиться, пока Ли залипал в окно? Хёнджин размазывает по губам обольстительную улыбку, а во взгляде блуждает неприкрытое обожание. — У вас есть третий брат? Признавайся. Придурок-Хёнджин, зануда-Хонджун и милашка-Ханджин? — Ханджин звучит, как наш с Джисоном пейринг. Шиппер, вот ты и спалился. — Заткнешься или нет? — Минхо закатывает глаза и откидывается в кресле. — Я ещё не закончил описывать тебя. — В конце ты должен будешь добавить какую-нибудь херню, чтобы не разрушать образ конченого идиота? — Ну и кто кого ещё оскорбляет? — Хёнджин смеётся, беззлобно и искренне. Минхо от этого смеха хочет биться головой о приборную панель. Слишком чистый. Слишком...родной. — Лишь голые факты. — У тебя очень секси-мозг. — Что? — Такое описание Ли слышит впервые и не совсем уверен в правильности интерпретации. — Ты умён. Мне это нравится. Это сексуально. — Делишься своими фетишами? — Минхо косится на Хвана, язык которого скользит по пересохшим губами. Лучше бы не смотрел. — Не интересует. — А какие фетиши у тебя? — Бить по лицу людей, которые обламывают минет в самый последний момент из собственных дебилистических соображений. — Осуждаю таких. Молчание. — У тебя шикарная линия челюсти, по которой хочется провести языком. Минхо мечтает выйти из машины на полном ходу. Это настоящее издевательство. Если Хёнджин не замолчит, вытолкнет его или сделает это сам. Несмотря на злость, желание прокатывается по телу и застревает внизу живота, отправляя нервную дрожь по всему организму. Это уже клиника. — Её хочется целовать и гладить. И шею. Покрывать поцелуями каждый участок. — Что ты делаешь, Хёнджин? — Минхо смотрит серьёзно и сосредоточенно. Абсолютно не понимает этих игр. — Зачем говоришь всё это? — Говорю это, чтобы ты не думал, что я хочу тебя хотя бы на сотую долю процента меньше, чем ты меня. — Я тебя не хочу. — Лжец. Да. — Отомстить ты хотел больше. И во что это вылилось? — Во что же? — Ты больше ко мне не прикоснешься, Хёнджин. Смеётся. Он, блять, смеётся, абсолютно убежденный, что Минхо лишь строит из себя недотрогу и обиженку? В этот раз не сдерживается уже Ли. Хван переводит недоуменный взгляд, когда тот закатывается в безудержном хохоте, прикрывая ладонями рот. Ещё немного и разлетится на запчасти. А затем замолкает. — Никогда больше. Запомни. Улыбается. А у Хёнджина немеют ладони. Он выглядит равнодушным и пустым. И это, чёрт возьми, ранит.

***

— Я не хочу. — Отводит взгляд, рассматривая собственные ботинки, испачканные пылью. — Я не могу. — Ты сделаешь это, если хочешь снова увидеть свою мать живой. — Зачем вам это? — Голос дрожит, пока пальцы цепляются за ткань брюк, пытаясь найти опору, чтобы не поехать сознанием. — Делай то, что говорят, и не задавай лишних вопросов. Холод в голосе может уничтожить целый мегаполис. Пробирает до костей и въедается в забитые мышцы. Хочется плакать. Хочется кричать в сорванный голос, но не делать ничего из того, что вынуждает совершить этот человек. Хочется прекратить существование, чтобы не втаптывать собственную человечность в грязь, но... Это его мама. И он единственный, кто может помочь и защитить, пусть даже способом, после которого будет невозможно отмыться от мерзкой гнили на душе и запястьях. Ошейник на шее защёлкивается, пока он набирает очередное сообщение.

***

Хёнджин открывает дверь с пассажирской стороны и ждёт, пока Ли выберется. На второй минуте придерживания понимает, что тот устроил забастовку. Детский сад. — Вылезай, ну. Немого разговорить легче. — Минхо, я лишь хочу вручить тебе подарок, перестань злиться. Перестать злиться? Вероятно, Хван не в курсе, что спустя час после случившегося не самый лучший вариант делать вид, что злость тут неуместна. Пусть подойдёт через пару столетий, может, тогда и будет прощен. Но это не точно. — Пожалуйста, выходи из машины. Ого, он умеет просить? Всё равно этого недостаточно, чтобы злость Ли испарилась. Пусть встанет на колени. От этой мысли Минхо хочется ударить себя, точнее из-за воспоминаний о стоящем перед ним на коленях Хване. Не думать. Не думать. Не думать. — Зачем ты сел в машину, если не хотел узнать, что я приготовил? Хотел. Очень хотел, но говорить об этом вслух не станет. — Отлично, едем обратно. — Вздыхает и собирается захлопнуть дверь, но Ли вытаскивает ногу, ступая на прохладную землю. Интерес пересиливает обиду. Ледяной октябрьский ветер моментально забирается под тонкую ткань свитера, и Ли рад, что позволил высушить свои волосы. Вероятность заболеть под ним была довольно высока. Но благодарить не станет. Нет. А вот куртка, как назло, остаётся в его машине. Надеется лишь, что вручение "подарка" не займёт много времени, потому что адски ненавидит холод и всё, что с ним связано. Хёнджин радостно и совершенно искренне улыбается, подзывая Минхо к себе взмахом руки. Ли делает неуверенный шаг, размышляя над возможностью вернуться в машину и прекратить эту дурацкую попытку сделать и без того дерьмовый день ещё хуже. Ведь ничего, кроме боли и разочарования, Хван дать не может. Тогда зачем эта слепая вера, что он не пополнит список самых больших ошибок в жизни? Хочется верить. До выпотрошенных промозглым осенним воздухом лёгких. До скованных предвкушением чего-то особенного конечностей. До лёгкой паники под солнечным сплетением. Ему хочется верить. И это совершенно точно убивает. Ему верить нельзя. Хёнджин обхватывает тонкими пальцами запястье и тянет за собой. Минхо хочет вырвать руку, но не делает этого. Почему не делает? Желание выть от собственного бессилия и тепла под подушечками чужих пальцев ломает все допустимые пределы. — Я очень надеюсь, что тебе понравится, — щебечет Хван, утягивая его дальше от машины в сторону небольшой возвышенности с редкими деревьями вокруг. — Если ты решил прикончить меня в собственный день рождения, то спешу сообщить — это не самый лучший подарок. — Минхо замирает (взял ли он с собой пистолет?), и Хёнджин оборачивается, обхватывая второе запястье свободной ладонью. Делает медленные шаги спиной и таинственно улыбается. — Трусишка. — Я? — возмущается, так по-детски забавно, что Хван не может сдержать смеха. — И чего ты ржёшь? — Ты чудо. Самое настоящее. — Сомнительный довод, — фыркает, от чего парень заводит руки за спину Ли, всё ещё удерживая запястья в своих. Оказывается максимально близко. Сердце протестующе бьётся о стенки диафрагмы, в очередной попытке покинуть тело. — Ты просто не видел себя моими глазами. Не верить словам. Не слушать. Не позволять себе чувствовать. Но куда там? Когда хочется наплевать на обиду, злость и израненную гордость и коснуться приоткрытых мягких губ с кофейно-вишневым привкусом. Впитать его в себя без остатка. До парализации сознания. До хрипов задушенной нежности. До пьяного бреда души от виски в горьком шоколаде чужих глаз. — Ты потрясающий, Минхо. — Хван закусывает губу и разглядывает удивлённое и чуть смущенное лицо. — И ты должен об этом знать. — Меня не покидает ощущение, что тебя подменили. — Нервно отстраняется, выпадая из плена тёплых объятий и обжигающего дыхания. — Не умеешь принимать комплименты? Умеет ли он? Ли знает, что хорош собой и умён. Этого достаточно. Но никто ни разу в жизни не видел в нём произведение искусства. Никто не смотрел так, словно готов делать это часы напролёт. Никто не говорил об этом так открыто и искренне. На самом деле, даже произошедшее в душевой так не смущало, как неприкрытое восхищение во взгляде и слова, которые он не готов был услышать в эту минуту. Только не от Хёнджина. Последует ли за ними очередной болезненный удар или это не игра? Невозможно предугадать, но наивно хочется верить, что нет. — Просто это на тебя не похоже. Вместо ответа Хёнджин оглаживает большим пальцем косточку на запястье и вновь утягивает за собой. Они преодолевают ещё несколько метров и оказываются на возвышенности. Лёгкие Минхо перестают функционировать. Очередной вдох, готовый ворваться в грудную клетку остаётся за пределами, разбиваясь о открывшийся взору вид. Огромный, переливающийся миллиардами огней ночной Сеул, как на ладони. Он сияет и горит, выжигая сетчатку и любые мысли, кроме неподдельного восхищения и упоения. Это поистине потрясающе и невозможно прекрасно. Минхо хочет остаться здесь навсегда. — Нравится? — Хёнджин нависает над ухом, замирая за его спиной, и прокрадывается низким шёпотом на перепонки. Нужно ли что-то ответить? Слова заканчиваются, как и кислород. Рот непроизвольно приоткрывается, но с губ срывается лишь выдох, утопающий в прохладном воздухе. — Это невероятно красиво. — Да, — соглашается, при этом не отводя взгляда от сверкающих галактик. — Очень. Минхо не в силах оторваться от вида перед собой, а Хёнджин — от тонкого, сотканного из лунного света профиля. Рассматривает каждую черту, впитывая в разум и стараясь запечатлеть в памяти, потому что больше всего на свете боится потерять. Как и всё в своей жизни. Боится не успеть насладиться, разрушив и уничтожив. — Как ты нашёл это место? Минхо оборачивается, хлопая пушистыми ресницами, едва не столкнувшись с Хваном носами. Смущается, отступая, но тот перехватывает его ладонь и ведёт к небольшой скамейке под кроной ветвистого дерева, беднеющего на последние пожелтевшие сухие листья. — Мне хотелось сбежать. — "От самого себя" — недосказанность повисает в воздухе. Хван ловит холод тёплыми губами, впитывая сумерки обгоревшими лёгкими. — И я нашёл спасение здесь. — Но... — Минхо не понимает, недоуменно рассматривая Хёнджина в бледном лунном сиянии. Такой изящный, из хрусталя и света. — Почему ты решил показать это место мне? Потому что ты особенный. Потому что с тобой мне впервые не одиноко. Потому что я... — Потому что хотелось увидеть твоё обалдевшее лицо, — усмехается, щёлкая Ли по носу, отчего тот закатывает глаза и отодвигается на скамье дальше, обхватывая себя руками. — Замёрз? — Нет. — Тогда почему дрожишь? — От красоты ночного Сеула. — Он и в самом деле продрог до костей, но признавать не хочется. — Ну, разумеется. Хёнджин поднимается на ноги и возвращается спустя пару минут с тёплым пушистым пледом нежно-розового оттенка. Минхо приподнимает бровь, но позволяет Хвану укрыть свои плечи. Чужие руки задерживаются на нём дольше положенного, но Ли вписывает эти жалкие секунды в список лучших в своей жизни. — А ты, я смотрю, подготовился. — Ещё как. Вновь уходит и возвращается спустя несколько минут уже с мангалом. — Это ещё что? — Минхо едва не выпрыгивает из пледа, когда Хван начинает как ни в чём не бывало устанавливать всё необходимое, импровизируя костёр. — Ты сегодня хоть что-то ел? — Хван внимательно разглядывает Ли, который отрицательно качает головой. — Ну и вот. Я не оставлю тебя голодным в собственный день рождения. — Откуда столько доброты? Какая у неё будет цена? — Ты правда думаешь, что все мои помыслы корыстны? — Осуждающе качает головой, когда Минхо кивает. — Я оскорблен до глубины души. — Могу оскорбить глубже. — Саркастично улыбается, хлопая ресницами, бросающими тень на щеки, потихоньку согреваясь. — Чем-то глубже займёмся потом. — Многозначительно играет бровями и подмигивает, от чего Минхо устало потирает лоб. Он невыносим. Спустя пятнадцать минут на огне шкварчит мясо, а в небольшом котелке готовится ароматный рамен. Хван ловко управляется с едой, что вызывает у Ли лёгкое (нет) замешательство. Разве не этот человек едва не разнес его кухню в попытке обуздать летящие во все стороны блины? Обязательно нужно выяснить нет ли у них третьего брата мастера на все руки без идиотских замашек предыдущих двух. Ставит себе пометку в голове и возвращается к созерцанию шикарного вида. Пытается убедить, что ночной город куда предпочтительнее, но не может перестать коситься на пляшущего у костра парня. Если это шабаш, то он самый красивый ведьмак в миллиардах миров. Тёмные пряди, выбившиеся из причёски, добавляют лишь больше шарма и очарования ярким огненным бликам на острых скулах и подбородке. В радужке переливаются языки пламени, и это завораживает. Это выжигает изнутри. Спустя ещё пять минут в одной руке Минхо оказывается небольшая тарелка и палочки, а в другой — горячий цветочный чай, обжигающий пальцы сквозь тонкий пластиковый стаканчик. Хёнджин опускается рядом и внимательно следит за реакцией Ли на свой шедевр кулинарии. Для вида полицейский строит гримасу отвращения, за что получает локтем в бок и раздражённо шипит. — Пробуй. Вкуснее во всей Корее не сыщешь. — Может я всё же постараюсь? — Будешь выделываться, всё съем сам. Демонстративно тянется к тарелке, но Ли поворачивается боком, давая понять, что за эту порцию Хвану придётся схлестнуться не на жизнь, а на смерть, и отправляет лапшу в рот. Не может сдержать довольного мычания и шока от того, насколько вкусным оказывается блюдо. Переводит взгляд Хёнджина, который принимается за еду, пряча широкую улыбку за своей порцией. Это действительно настолько вкусно или он просто голоден? Для достоверности Ли пробует снова, и понимает, что нет, дело не в голоде. Хван чудесно справился с готовкой. Вероятно, блинчики — его слабое место. — Приятного аппетита, — вспоминает Ли, когда уже практически доел. — И тебе. Если захочешь, я могу приготовить ещё, в машине остались продукты. — Спасибо, но я наелся. Это... — Минхо запивает обжигающим горло чаем и не может сдержать сытой улыбки. — Это очень вкусно. — Я рад. Октябрьский холод уже не в силах наполнить собой забитое под завязку теплом и покоем тело, укутанное в пушистый уютный плед. Отчаянно пытается проникнуть под кожу, но разбивается о комфорт и звук потрескивающего огня. Хёнджин вынимает из рук Минхо тарелку, оставляя в сторону, и подливает ещё ароматного чая. Ему нравится видеть расслабленность и спокойствие в чужих чертах. — Дай руку, пожалуйста. — Протягивает ладонь, заглядывая в сияющие сгорающими кометами глаза. — И прикрой веки. — Просишь довериться тебе? — Минхо усмехается, поглядывая на раскрытую ладонь. — Ты уже съел всё, что я приготовил. Думаю, хоть какое-то доверие ко мне, но осталось? — Надежда во взгляде горит ярче, чем утопающий в ночи Сеул. — Это потому что ты ел то же самое. — Минхо, — прищуривается и глубоко выдыхает. — Ладно-ладно. Ли прикрывает глаза и протягивает ладонь, ощущая, как теплые пальцы обхватывают кисть. Дрожь проходится от лёгких прикосновений, а затем он чувствует, как прохладный металл касается кожи запястья. Распахивает веки и опускает взгляд на тонкий белый браслет, вероятно, из платины. Смотрится слишком идеально и уместно, но Минхо не в силах принять такой подарок. Поэтому тут же пытается снять, чтобы вернуть, но Хёнджин ловит его руку и отрицательно качает головой. — Оставь. — Я не могу это принять, ты же понимаешь. — Причина? Причина? Она в самом деле нужна? Потому что дорого. Потому что ему никогда не дарили ничего подобного. Потому что от Хёнджина. Слишком много "потому что". И для него это так же "слишком". — Не могу и всё. — Когда придумаешь причину поубедительнее, тогда и вернёшь. А пока что носи. — Пробегается кончиками пальцев по металлической поверхности, нарочно задевая чувствительную кожу, которая горит и плавится от невесомых касаний. Пытка. — Но у меня ничего для тебя нет взамен. Разве? Хёнджин хочет рассмеяться от того, насколько Минхо трогателен в своём недоумении и непонимании. Он уже дал ему слишком много. Например, способность что-то почувствовать снова. Что-то чистое и светлое, не ломающее ребра грузом горечи и вины. Что-то яркое, не выкрашивающее его ребра в чёрно-бордовый оттенок. Что-то нежное, не проходящееся по сердцу наждачными полосами, разрывая в месиво. — Мне ничего не нужно. — Я так не могу. — Еду тоже тогда возвращай. — Хван вновь закатывает глаза и смеётся, когда Ли пихает его в плечо. — Что? Давай-давай. Два пальца в рот. — Ты отвратителен. — Я знаю, — хихикает, а Минхо хочет ему треснуть. — Можем не пальцы. — Закусывает губу, получая очередной толчок под ребра. — Ай, хватит меня бить! Думаешь, если именинник, то тебе всё дозволено? Ничерта подобного! — Лучшим подарком стало бы твоё молчание, но ты не настолько щедрый. — Ты прав, но у меня есть для тебя ещё кое-что. Хёнджин снова поднимается и плетётся к машине, пока Минхо опускает лицо в раскрытые ладони. Оно горит от смущения и доставучей радости, которая уютно устраивается под сердцем и играючи обхватывает своими тёплыми пальцами. Он не должен этого чувствовать, но ощущает каждым миллиметром тела и души. Злится на себя из-за того, что неприязнь к Хвану потихоньку отступает. Последний раз Минхо был счастлив на свой день рождения, когда ему было семь. Тогда мама устроила незабываемый праздник, и детский смех не смолкал ни на минуту. Было больно от осознания, что лишь спустя пятнадцать лет он снова почувствовал себя живым в этот день. И всё благодаря недоразумению с закатами в волосах, переходящими в чарующую ночь. Такую же прекрасную и незабываемую, как нависшее над ними кристально-чистое небо с мириадами ярчайших звёзд. Хёнджин возвращается спустя минуту, удерживая в руках какой-то квадратный свёрток. Красивые руки чуть дрожат от холода или волнения, и Минхо безумно хочется коснуться, чтобы унять, но заставляет себя остаться на месте. — Я не уверен, понравится ли тебе, но очень хотелось бы подарить. Аккуратно вложив в чужие пальцы принесенный предмет, Хёнджин отходит на шаг назад и замирает, наблюдая, как Ли медленно разворачивает его. Сердце стучит отчаянно и нервно, а на язык проникает знакомый металлический привкус крови из покушенной губы. Волнение передаётся и Минхо, поэтому приходится взять эмоции под контроль, чтобы не выдавать себя. Получается неплохо, до момента, как последний элемент подарочной упаковки оказывается на коленях Ли, всё ещё обернутых в плед. Когда взгляд приковывается к очередному подарку, безащитное сердце разлетается вдребезги. С бледно-серого холста на него взирают коньячно-шоколадные глаза, в обрамлении густых тёмных ресниц, с кружащимися в пьяном танце галактиками внутри. Его глаза.